A Tale of Two Cities

Лунный свет всегда печален, так же как и солнечный, да и тот свет, что зовется жизнью человеческой, - все они печальны при восходе и при закате.

Люди в те времена платили деньги за то, чтобы посмотреть на представление в стенах Олд-Бейли, так же как платили деньги и за то, чтобы поглазеть на зрелища в Бедламе, — с той только разницей, что за первое брали много дороже. Поэтому все входы в Олд-Бейли строго охранялись, за исключением одной гостеприимной двери, через которую вводили преступников, — эта дверь всегда была открыта настежь.

Время — половина восьмого утра, ненастный мартовский день, год от рождества Христова, или, как говорят, Anno Domini 1780 (сам мистер Кранчер произносил сие не иначе, как Аннино Домино, полагая в простоте душевной, что христианская эра ведет свое начало от широкоизвестной игры, придуманной некоей Анной и посему названной ее именем).

— Я думаю, вы рады, что вернулись к жизни?

И ответ всегда был один и тот же:

— Не знаю.

"...разгневанное море людское бушевало все сильнее и волны взмывались все выше и выше..."

В то время на английском престоле сидел король с тяжелой челюстью и некрасивая королева; король с тяжелой челюстью и красивая королева сидели на французском престоле.

...из толпы в солдат летели пули, солдаты стреляли в толпу - и никто этому не удивлялся.

Это было лучшее из всех времен, это было худшее из всех времен; это был век мудрости, это был век глупости; это были годы света, это были годы мрака; это была весна надежд, это была зима отчаяния<... >

В те времена французский народ был одержим подражанием некими сомнительным гражданским доблестям древних, — самозакланию, самопожертвованию на алтаре отчизны и народа.