Hannibal Rising

– Скажите-ка мне вот что, – продолжал Грутас. – Вы скормили бы меня маленькой девочке, если бы она умирала от голода? Ведь вы же любили ее, а?– Несомненно. Грутас улыбнулся и потрепал Ганнибала по щеке.

При взгляде на родной дом его чувства остались спокойными: это не слишком целительное зрелище – дом, где прошло твое детство, но это помогает понять, сломался ты или нет, и если сломался, то как и почему – при условии, конечно, что ты хочешь это понять.

Инспектор Попиль ударил его небольшой резиновой дубинкой, и он упал. – Как вам это нравится? – спросил Попиль. Более крупный из двоих полицейских вошел следом за Попилем и встал над Ганнибалом. – Отвечайте на мой вопрос! Я спросил: как вам это нравится? – Это более честно, чем ваше рукопожатие. По крайней мере, дубинка чистая.

Мика, мы находим утешение в том, что Бога нет. В том, что ты не стала рабой на небесах, которую вечно будут заставлять целовать Божью задницу. То, что ты получила, лучше, чем рай. У тебя есть благословенное забытьё.

Вороны, которые делают шашлык.

она подошла к картине «Мясной завтрак» – веселому натюрморту, изображавшему изобильный буфет без единой живой души, кроме спрингер-спаниеля, явно собиравшегося полакомиться окороком. За натюрмортом располагались крупные полотна «школы Рубенса» с розовыми женщинами необъятных размеров в окружении пухлых младенцев с крылышками.

– Мой мир – мир Хиросимы – вспыхнул и исчез в одно мгновение. Твой мир тоже был вырван из твоих рук. Теперь у нас с тобой есть мир, который мы творим сами – вместе. В этот самый момент. В этой самой комнате.

Помнить – не всегда благо.

Средь звуков, что мой кото издает,
Есть звук один, таинственный, чудесный.
Он из глубин души моей исходит.

– В Хиросиме зелёные побеги пробиваются сквозь пепел к свету. – Она коснулась его лица. – Если ты - выжженная земля, то я стану тёплым дождём.

Когда ты почувствуешь, что вот-вот взорвешься, – рисуй!

Согретый вином, он решил, что для соблюдения декорума ему все же не мешает прочитать несколько молитв на латыни в память о Луи и, может быть, одну из них даже пропеть на какой-нибудь популярный мотивчик, принимая во внимание тот факт, что они будут ничуть не менее действенны, нежели те, что он мог бы заказать в церкви Сен-Сюльпис.

Маленькие птички повернули головы и теперь смотрели на него одним глазом. Их песни напоминали диалект его родных мест в Прибалтике, он слышал его в лесу, дома.
— Они точно такие, как мы, — сказал он. — Знают, что их товарок поджаривают, но все равно продолжают петь.

"...и двое здоровенных полицейских вышли из-за угла и схватили его. Попиль забрал у него цветы.

• Это вовсе не для вас, - заметил Ганнибал.
• Вы арестованы, - заявил Попиль."

Ужинал он в одиночестве, но был отнюдь не одинок.
Ганнибал вступил в период долгой зимы своего сердца. Спал он прекрасно, и во сне его никто больше не посещал в отличие от других людей.

— Я люблю вас, леди Мурасаки, — сказал он. И пошел к ней.
— Что осталось в тебе, чтобы любить? — спросила она и выбежала из каюты, вверх по трапу, через фальшборт — и безукоризненным прыжком, без всплеска нырнула в воду канала.

Мюллер ухватился за галстук-бабочку Гасссмана, оттянул ее — она была на резинке, — повернул на пол-оборота и отпустил. Бабочка со щелчком вернулась на место.
— Можешь ее раскрутить, как маленький пропеллер, и полететь, как фея? — спросил Мюллер.
— Еще раз за нее схватишься, так врежу, что она станет для тебя дверной ручкой на пути в ад, — пообещал Гассман.

— В Хиросиме зеленые побеги пробиваются сквозь пепел к свету. — Она коснулась его лица. — Если ты — выжженная земля, то я стану теплым дождем.