Дионисий Старший, взяв после продолжительных и напряженных усилий Регий и захватив в нем вражеского военачальника Фотона, человека высокой доблести, упорно защищавшего город, пожелал показать на нем трагический пример мести. Сначала он рассказал ему, как за день до этого он велел утопить его сына и всех его родственников. На это Фитон ответил, что они, стало быть, обрели свое счастье на день раньше его. Затем Дионисий велел сорвать с него платье, отдать палачам и водить по городу, жестоко и позорно бичуя и, сверх того, понося гнусными и оскорбительными словами. Фитон, однако, стойко сохранял твердость и присутствие духа; идя с гордым и независимым видом, он напоминал громким голосом, что умирает за благородное и правое дело, за то, что не пожелал предать тирану родную страну, и грозил последнему близкой карой богов. Дионисий, прочитав в глазах своих воинов, что похвальба поверженного врага и его презрение к их вождю и его триумфу не только не возмущают их, но что, напротив, изумленные столь редким бесстрашием, они начинают проникаться сочувствием к пленнику, готовы поднять мятеж и даже вырвать его из рук стражи, велел прекратить это мучительство и тайком утопить его в море.

Не заметно больше поступков, исполненных добродетели; те, которые кажутся такими, на деле не таковы, ибо нас влекут к ним выгода, слава, страх, привычка и другие столь же далекие от добродетели побуждения. Справедливость, доблесть, доброта, которые мы обнаруживаем при этом, могут быть названы так лишь теми, кто смотрит со стороны, на основании того облика, в каком они предстают на людях, но для самого деятеля это никоим образом не добродетель; он преследует совершенно иные цели, им руководят иные побудительные причины. А добродетель, между тем, признает своим только то, что творится посредством нее одной и лишь ради нее.

Если не сбросить сначала со своей души бремени, которое ее угнетает, то в дорожной тряске она будет еще чувствительней. Ведь так же и с кораблем: ему легче плыть, когда груз на нем хорошо уложен и закреплен. Вы причиняете больному больше вреда, чем пользы, заставляя его менять положение; шевеля его, вы загоняете болезнь внутрь. Чем больше мы раскачиваем воткнутые в землю колья и нажимаем на них, тем глубже они уходят в почву и увязают в ней. Недостаточно поэтому уйти от людей, недостаточно переменить место, нужно уйти и от свойств толпы, укоренившихся в нас; нужно расстаться с собой и затем обрести себя заново.

Относительно же других необычайных обвинений я со всей прямотой сказал
бы так: каким бы безупречно правдивым ни казался человек, ему можно верить
лишь в том, что касается дел человеческих. Во всем же, что вне его
разумения, что сверхъестественно, ему следует верить лишь в том случае, если
слова его получают и некое сверхъестественное подтверждение. Богу угодно
было удостоить им некоторые наши свидетельства, но не должно опошлять его и
легкомысленно распространять на все решительно. У меня уши вянут от
бесчисленных россказней вроде следующего: такого-то человека в такой-то день
трое свидетелей видели на востоке, трое других на следующий день - на
западе, в такой-то час, в таком-то месте, одетым так-то. Разумеется, я и
себе самому в этом не поверил бы! Насколько естественней и правдоподобней
допустить, что двое из этих свидетелей лгут, чем поверить, что какой-то
человек мог за двенадцать часов с быстротою ветра перенестись с востока на
запад! Насколько естественнее считать, что разум наш помутился от причуд
нашего же расстроенного духа, чем поверить, будто один из нас в своей
телесной оболочке вылетел на метле из печной трубы по воле духа
потустороннего! И для чего нам, постоянным жертвам воображаемых домашних и
житейских тревог, поддаваться обману воображения по поводу явлений
сверхъестественных и нам неведомых. Мне кажется, что вполне простительно
усомниться в чуде, если во всяком случае достоверность его можно испытать
каким-либо не чудесным способом. И я согласен со святым Августином, что
относительно вещей, которые трудно доказать и в которые опасно верить,
следует предпочитать сомнение [15].

Я человек с умом грубоватым, со склонностью ко всему материальному и
правдоподобному, стремящийся избежать упрека древних: Majorem fidem homines
adhibent iis quae non intelligunt {Люди охотно верят тому, чего они не могут
понять [12] (лат.).}. Cupidine humani ingenii libentius obscura creduntur
{Человеческому уму свойственно охотнее верить непостижимому [13] (лат.).}. Я
понимаю, что это вызывает гнев, что мне запрещают сомневаться в чудесах,
грозя в противном случае самыми ужасными оскорблениями. Вот вам и новый
способ убеждения. Но, слава богу, верой моей нельзя руководить с помощью
кулачной расправы! Пусть люди эти обрушиваются на тех, кто объявляет их
убеждения ложными. Я считаю эти мнения лишь трудно доказуемыми и слишком
смелыми и даже осуждаю противоположные утверждения, хотя и не столь властным
тоном: Videantur sane, ne affirmentur modo {Допустим, что это правдоподобно,
но настаивать на этом недопустимо [14] (лат.).}. Те, кто подкрепляет свои
речи вызывающим поведением и повелительным тоном, лишь доказывают слабость
своих доводов. Когда ведется спор чисто словесный и схоластический, пусть у
них будет такая же видимость правоты, как у их противников. Но когда дело
доходит до вещественных следствий, которые из этого спора можно извлечь, у
последних есть несомненное преимущество. Если речь идет о том, чтобы лишить
кого-то жизни, необходимо, чтобы все дело представало в совершенно ясном и
честном освещении. И жизнь наша есть нечто слишком реальное и существенно
важное, чтобы ею можно было расплачиваться за какие-то сверхъестественные и
воображаемые события. Что же касается отравления ядовитым зельем, то его я
не имею в виду: это ведь человекоубийство, и притом самое гнусное. Однако
говорят, что и в этих делах не всегда можно полагаться только на признание
такого рода людей, ибо бывали случаи, когда они заявляли, что ими убиты
люди, которые потом оказывались живыми и здоровыми.

Ведьмы всей нашей округи оказываются в смертельной опасности каждый
раз, как какой-нибудь новый автор выскажет мнение, признающее их бред за
действительность. Для того чтобы несомненные и неопровержимые примеры
подобных явлений, преподносимые Священным Писанием, приспособить к нам и
связать с событиями нашего времени, причины и ход которых нам непонятны,
необходимо иное разумение, чем у нас. Может быть, лишь этому всемогущему
свидетельству дано сказать нам: "Вот это есть ведовство, и это, а вон то -
нет". Богу мы в этих делах должны верить - и с полным основанием, но не
кому-либо из нас, дивящемуся своим собственным россказням (если сам он
разума не утратил, они и должны вызывать у него удивление), сообщает ли он о
чужом опыте или о своем собственном.

В детстве я был свидетелем процесса по поводу одного необыкновенного
случая. Данные об этом процессе опубликовал Корас, советник тулузского
парламента, и речь шла о том, что два человека выдавали себя за одно и то же
лицо [10]. Помнится (ничего другого я не помню), мне тогда показалось, что
обман, совершенный тем из них, кого Корас признал виновным, выглядел так
удивительно, настолько превосходил наше понимание и понимание самого судьи,
что я нашел слишком смелым постановление суда, приговаривавшее обвиняемого к
повешению. Предпочтительнее было бы, чтобы формула судебного заключения
гласила: "Суд в этом деле разобраться не может". Это было бы и прямодушнее и
честнее, чем решение ареопагитов, которые, будучи вынужденными вынести
заключение по делу, для них совершенно неясному, постановили, чтобы обе
стороны явились для окончательного разбора через сто лет [11].