Гостеприимная Арктика

Летом 1914 г., на Земле Бэнкса, мы попробовали приучить наших собак есть волчье мясо. Опыт производился в «лабораторных условиях». Собак держали на привязи и ежедневно ставили возле них чашку пресной воды, возле которой клали кусок волчьего мяса; последний оставляли на весь день, а затем уничтожали, чтобы оно не начало гнить, так как мы хотели определить продолжительность голодания, которое заставило бы собак есть свежее волчье мясо, сохранившее весь свой запах. Из шести собак пять «сдались», одна за другой, в течение второй недели; но к вечеру четырнадцатого дня последняя собака (самая старая из них, чем, вероятно, и объясняется ее упорство) еще не дотронулась до мяса. Перед началом опыта она была самой жирной, но к концу второй недели превратилась почти в скелет.

Сапсуку раньше случалось есть медвежатину, и теперь он летел к зверю, как стрела, очевидно, считая его не столько противником, сколько пищей. В бинокль я увидел, что Сапсук самым наивным образом подбежал к медведю и укусил его, по-видимому, воображая, что начинает не битву, а обед. Зверь ответил ударом лапы, парализовавшим бедного Сапсука, который плашмя упал на лед. Через минуту подоспели другие собаки и окружили медведя; но, наученные горьким опытом Сапсука, все они, за исключением одной собаки с о. Виктории, не решились подойти к зверю вплотную.

Эта собака, которой Эмиу дал кличку «Тайп», вела себя великолепно, и если бы таких было две-три, они смогли бы удержать медведя без всякой опасности для себя.

Тайп нисколько не был взволнован и даже не лаял. Когда медведь поворачивался в его сторону, он, как хороший стратег, отступал на безопасное расстояние, т. е. шагов на пять. Но, как только медведь поворачивался к другой собаке, Тайп подбегал и, хладнокровно нацелившись, кусал его за пятку. По-видимому, укусы были очень болезненны, так как зверь каждый раз быстро оборачивался; но Тайп отскакивал еще быстрее и останавливался на почтительном расстоянии и с таким равнодушным видом, что медведь не мог сообразить, которой из собак мстить за укус.

Имея дело с эскимосами, мы видели, что те из них, которые работали на кораблях или по другой причине были вынуждены есть соленую пищу, привыкали к ней так же быстро, как к другим видам непривычной для них пищи (например, к хлебу) или к курению. На о. Виктории туземцы считали особенно невкусным сахар, и даже дети в возрасте 4–5 лет с отвращением отказывались от сахара, сластей, варенья, компота и т. п. Однако эскимосские дети, настолько малолетние, что их вкусы еще не определились, угощались сахаром не менее охотно, чем белые дети того же возраста.

Затем следует еще один период крайней бдительности, в течение которого тюлень лежит возле своей лунки, готовый нырнуть в нее при малейшей тревоге. Наконец, он начинает засыпать, что и было его целью, когда он вылез из воды. Однако этот сон — беспокойный, так как тюленя и во сне преследует боязнь медведей. Он засыпает лишь на короткие промежутки времени, от 30 секунд до 1 минуты, а затем поднимает голову на 20–40 см надо льдом и в течение 5–20 секунд озирает весь горизонт, прежде чем снова заснуть. Редко случается, чтобы тюлень спал больше 3 минут подряд; впрочем, в районах, далеко отстоящих от суши, и там, где медведей мало или совсем нет, я иногда видел, что тюлени спят по 5–6 минут.

При ясном небе солнце и луна дают резкие тени; находясь за облаками, они теней не отбрасывают, хотя дают достаточно света, чтобы заметить человека или камень на расстоянии мили или гору за 20 миль. На неровном морском льду в такой день, при самом остром зрении, легко наткнуться на небольшой обломок льда или на целую глыбу, величиною с дом. Можно попасть в трещину, которая не шире человеческой ноги, или в яму, достаточно большую, чтобы стать могилой путешественника. В такие дни рассеянного света напряжение зрения при попытках различить почти неразличимые препятствия гораздо чаще вызывает снежную слепоту, чем в самый яркий безоблачный день. Но еще хуже облачного дня — облачная ночь.