Цитаты из книги Маятник Фуко

Наваждение Маятника, которое преследовало Якопо Бельбо в течение всей его взрослой жизни, было – как утерянный во сне адрес – отображением того другого момента, закрепившегося было в сознании и потом вытесненного, в которое он действительно прикоснулся к потолочному своду мира. И это, то есть мгновение, когда он затормозил пространство и время, выпустив свою стрелу Зенона, не было ни знаком, ни симптомом, ни аллюзией, ни фигурой, ни сигнатурой, ни загадкой; оно было тем, чем было, и не выдавало себя за иное, было мгновением, в которое нет отсрочки и уравниваются все счеты. Якопо Бельбо не понял тогда, что его миг был ему даден и его должно было хватить на всю оставшуюся жизнь. Он его не опознал и провел остаток своих дней в поисках иного, пока не погубил себя. А может быть, он что-то и подозревал, иначе не возвращался бы так часто к воспоминанию о трубе. Но труба ему помнилась в виде утраты, а между тем на самом деле она некогда была ему дана.

Якопо из-за того продолжал испускать эту иллюзию ноты, что ему явно чувствовалось: в эту минуту он удерживает нить, приковавшую солнце. Светило прекратило свой бег, зависло в бесконечном полдне, который мог продолжаться и вечность. И все зависело от Якопо, стоило ему оборвать контакт, выпустить нитку, и солнце отскочило бы прочь, как отскакивает мячик, а вместе с ним отлетели бы и день, и событие этого дня, и это действо, не делящееся на фазы, эта последовательность без «доселе» и «после», протекавшая неподвижно лишь потому, что подобное ее состояние находилось в его распоряжении желать и мочь. Если бы он перестал выдувать зачин новой ноты, раздался бы звук разрыва, гораздо более страшный, нежели очереди, которые ошарашили слух Бельбо. Все часы пошли бы тарахтеть снова, содрогаясь в тахикардии. Якопо вожделел всей душою, чтобы командир никогда не скомандовал «отставить». Я могу и отказаться, убеждал он себя, и тогда все продолжится навеки, так что надо держать дыхание, покуда возможно.

Мне все труднее было распутывать связи магического мира с так называемым миром точных наук. Ученые, которых изучают в школе как светочей физики и математики в царстве мракобесия, на самом деле опирались одной ногой на лабораторию, а другой – на Каббалу. Что ж, выходит, я пересматривал историю с точки зрения наших одержимцев? Но у меня имелись бесспорные свидетельства о том, что физики-позитивисты, окончив университет, прямиком отправлялись к медиумам или в астрологические кружки и что Ньютон открыл всемирное тяготение, потому что думал, что существуют оккультные силы (тут я припомнил его исследования розенкрейцерской космологии). Я всегда считал недоверие обязанностью ученого. Сейчас выходило, что нельзя доверять даже тем, кто учил меня недоверию. Я сказал себе: ты как Ампаро, хоть не веришь, но ловишься на все это. Я ловил себя на том, что обдумываю, как это так Великая пирамида действительно по высоте составляет ровно миллиардную часть от Земли до Солнца или откуда берутся совпадения между мифологией кельтов и мифологией американских индейцев. Я начинал обкатывать все окружающее: здания, вывески магазинов, небесные облака и библиотечные гравюры, как будто они рассказывали не собственную, а чью-то чужую повесть, которую хотели упрятать, но по сути дела открывали, по причине и в честь все тех же магических уподоблений.

И все же, как было только что сказано, мне кажется, что в течение жизни мы привешиваем Маятник в великое множество мест, и никогда это не действует по-настоящему, а действует только в Консерватории... Может быть, в универсуме существуют места более лучшие и менее лучшие? Может быть, самое лучшее – потолок этой комнаты? Нет, никто не поверит. Необходима атмосфера. Не знаю. Может быть, мы ищем да ищем совершенное место, а оно рядом с нами, а мы его не видим, а чтоб его найти, надо во все это по-настоящему верить...