Чёрный пробел. Избранные произведения

В сборник избранной прозы классика французского модернизма Клода Луи-Комбе (р. 1932) вошли мифо-биография Георга Тракля «Вонзайся, черный терновник», онтологический триллер «Пробел», психоаналитическое евангелие «Книга сына» и две незавершенных «Увертюры», моделирующие основные темы творчества Луи-Комбе.

Жанры

Рейтинг LiveLib

3,6

16 оценок

5
19%
4
38%
3
31%
2
13%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 20Хотят прочитать 67

Рецензии

Kate_Lindstrom19 октября 2016 г.
Гимн бездне
Совершенно спонтанное решение, принятое среди полок одного книжного магазина, познакомило меня с творчеством этого необычного писателя. Мне иногда бывает приятно унести домой нечто непознанное, совсем незнакомое, чтобы после, возможно, открывать для себя мир литературы с непривычной стороны. Удачи выпадают наравне с разочарованиями, и данная книга настолько же сильно меня отвергла сущностью, насколько сильно притянула однажды загадкой.
Начну с того, что это - модерн. В полном и чарующе-тоскливом понимании этого слова. Автор уже отказался, как от старого тряпья, от всего, что хотя бы как-нибудь обозначило бы место, время, действие, - но при этом он ещё не влился в стан радостно отсылающих ко всем и друг к другу постмодернистов. Он целиком в себе, постулируя возвратность мгновения, вдумчиво, тягостно, гипнотически. Его тексты - это, действительно, своего рода гипноз текстом. Волны метафор, тяжелых и тягучих, вынуждают застревать на одном предложении непозволительно долго. Он заворожен однозначностью, сутью явлений, пытается в своей оригинальной манере дойти до самой первоосновы бытия... в то время, как ничего не происходит. Совсем.
Обездвиженность, или вечный возвратный цикл. Герой "Пробела" возводит понимание и принятие пустоты в ритуал. Он, как мы видим, сидит, не выходя из дома, и созерцает стену. Стена, по которой начинает однажды расползаться белое пятно (тот самый "пробел". Да не будет эта информация спойлером!) - единственное событие всей повести, которое, тем не менее, запускает мысли персонажа в области каких-то болезненных перерождений. Острое, как нож, и вязкое, как мёд, сознание где-то на границе бездействия с безумием. Не покидало ощущение вымученности, духоты и безразличия. Думаю, автор сознательно добивался подобной реакции читателя, но мне этот приём показался недостаточно ловким. Атмосферы в тексте - выше нормы, уже не знаешь, куда себя от неё скрыть. Но ни помощи, ни разгадки. Обрыв.
Луи-Комбе зовёт свои поиски "ностальгией по кругу". Я бы сказала, что он в угрожающем потоке слов пытается вычленить из самых глубин первоистока какую-то высшую правду, но лишь беспокойно цепляет её, не передавая главного. Интуитивно было понятно, чего он хочет добиться; видно было и то, что он гонится за невозможным, за тем, что нельзя выговорить.

Я внезапно открываю, что бумага действительно пуста; что смысл невозможно уловить и действие это невыполнимо. И понимаю, что пробел превзошёл меня в скорости и передо мной, как и позади, всё готово, всё дано, и растворившемуся в своей опустелости миру больше нет места, так что в бесконечной отныне неопределённости своего предприятия я стремлюсь стать наконец тем, во что обращает меня пустота.
Он купается сам в себе, в гнетущей невыразимости не физических явлений, но непрерывно вращающихся внутренних процессов сознания и воображения. По существу, его эксперименты - это открытая, насколько это в принципе возможно, демонстрация мышления другого человека. "Залезть к другому в голову" - иной раз всем нам кажется привлекательной такая возможность. Здесь этого сполна. Конечно, каждый писатель, так или иначе, оставляет часть своего опыта, характера и миропонимания в своих работах. Но тут это выражено до последних пределов, что являет собой притягательность и труднодоступность одновременно.
После контузии безвоздушности меня ждали дополнительные сюрпризы. В книге представлена романтизированная и плохо сплетённая с реальностью биография австрийского поэта Георга Тракля, поклонником которого является Луи-Комбе. Тракль - фигура трагическая и непонятая, свою жизнь окончил посредством самоубийства, творчество его при жизни признано не было. Единственным соратником и верным почитателем его стихов была его младшая сестра, Гретль. Здесь начинается биографическая путаница, правды в которой уже не узнать. Дело в том, что при обращении к истории жизни Тракля можно прийти к слухам о том, что он состоял с сестрой в инцестуальной связи.
Луи-Комбе сотворил из брата и сестры одержимо влюбленных людей, которые не чувствуют себя целым, пока не соединятся друг с другом. Конечно, с художественной точки зрения можно воспринимать "Вонзайся, чёрный терновник" как притчу о том, каким дьявольским омутом может стать кто-либо для впечатлительной души. Тем не менее, я затрудняюсь оценивать это произведение адекватно, т.к. моя система ценностей всеми силами не приемлет изображенного. Автор же явно романтизирует героев, сочувствует им.
"В начале - ощущение". Это девиз французского писателя, это то, как он видел и представлял мир. Предвосхитить первое слово, попытаться восстановить ощущения в утробе, отказаться полностью от внешних влияний во имя ощущения полного ничто. Вот чего он искал. Отвращает лицо от зеркала к стене - навеки.

Horror vacui... Amor vacui...
(Боязнь пустоты, любовь к пустоте)
Читать далее
40
546
Contrary_Mary7 июля 2018 г.
Плебейка есмь, плебейкой и помру - поэтому у нас в обиходе "Чёрный пробел" получил наименование "книга про мамок", а я, пересказывая содержание, ссылаюсь не на Батая и не Йозефа Винклера (у которого, кстати, тоже Mutter-sprache!), не на Ханса Хенни Янна и не на Анну Каван (у которой в "Sleep Has His House" разворачивается такое же Иаков-с-ангелом-стайл противостояние с материнской фигурой), а на старого насильника Майкла Джиру -

18:41
потому что эта песенка, в общем-то, действительно sums it all up.

Проза Луи-Комбе - при всей его декларируемой нелюбви к последователям Фрейда - настолько просто раскладывается на психоаналитические составляющие, что даже как-то становится за автора слегка досадно. Так, системообразующий мотив навязчивого повторения, задающий тон "Увертюрам" - родом, кажется, прямиком из "По ту сторону принципа удовольствия". И если, по Фрейду, за этим стремлением к повторению стоит интинктивная тяга к регрессу, к восстановлению изначального стазиса - становится понятна и заинтересованная нежность к Комбе к примитивным, мшисто-копошащимся формам жизни, к тёплой зацветшей стоячей воде; и, наконец, если и регрессировать, то куда? - в мамку, конечно, а Мать - главная фигура в мире Комбе, затмевающая всех возлюбленных. То воплощение телесного блаженства и торжествующей слиянности, оральная Венера, текущая молоком и медом, то ужасающая пожирательница, vagina dentata, похожая на шилевских "мёртвых матерей", та, что порождает и та, что поглощает. Провал в небытие, таящийся в материнской утробе, разверзается в "Пробеле" - абсолютная белизна в финале неожиданно оборачивается вечной ночью, но в эту вечную ночь герой ступает по своей воле, навстречу Святой Пустоте. Пустота же - это не только полость материнской матки, потерянный рай и взыскуемый дом, но и образ Бога, небытие Которого больше, чем бытие человека.
Вся мистика Комбе - это мистика пустот, провалов, пробелов. В его мире нет эдипова конфликта - потому что нет отца, нет и воинственного Бога, созданного по отцовскому образу и подобию; но есть травма отделения от животворящей Матери, всё та же брешь, пропасть - и эту пропасть Комбе заполняет текстами, на физиологическом характере которых настаивает. Письмо - это продолжение дыхания, голоса, сердечного ритма, усилия руки; кто там писал/а, что цикличность женского письма на текстовом уровне воссоздает кольцо вагины, замкнутость матки? - Комбе сравнивает такое замыкающееся на себя самое письмо ещё и с "иллюзией кожи", но мы-то знаем.
О восстановлении изначального единства Комбе грезит и в "Чёрном терновнике", "мифобиографии" Георга Тракля - но вместо амбивалентного поглощения Праматерью оно здесь принимает вид андрогинного слияния брата и сестры. Пустоту, возникшую на месте Матери, заполняет Сестра и Возлюбленная - и она же освобождает Сына от тирании материнской тени, как станет видно из уже действительно автобиографической "Книги Сына". Впрочем, в "Терновнике" мотив материнства вообще приглушен, единственные "матери" здесь - это немолодые проститутки, связи с которыми герой ощущает как отвратительный инцест; символом первоначальной цельности становится девственность - но она неизбежно оказывается нарушенной, а кровосмесительный/алхимический союз брата и сёстры обреченным. Результатом попытки воссоединения становится новый разрыв, новая кровоточащая рана - а образ раны в "Терновнике" сквозной.
Надо сказать, именно "Черный терновник", издававшийся на русском отдельной книгой - самое, по-моему, неудачное произведение в сборнике: неумеренная патетичность, рыхловатая конструкция и не слишком деликатное обращение с историческими персонажами. А больше всего мне понравились "Увертюры" - прекрасные в своей гипнотичной, сюрреалистической незавершённости. Вообще, надо признать: Комбе пишет не только "физиологично", но и, зачастую, тяжело и нудно (и это именно "тяжело и нудно", а не "изыски стиля"). Зато в лучших своих образцах его проза, вся приливы и отливы, повторы и заклинания, приобретает удивительную музыкальность - тут уже жалеешь, что не читаешь по-французски. (Надеюсь, на французском он не злоупотребляет словом "кои" так же, как переводчик?)
Читать далее
9
764

Все рецензии

Цитаты

slipstein24 июня 2025 г.
Итак, в ту пору я завалил себя чтением, копил заметки, разрабатывал планы. Один текст звал себе в помощь десятки, сотни других. Я читал очертя голову, взахлеб, будто речь шла о том, чтобы овладеть целой бездной. Я утратил небесполезное чувство отличия дня от ночи. Подчас, на вершине интеллектуального восторга, позволявшего прозревать в совершенно юношеском свете самые темные истины слов, я прямо на месте впадал в отупение дремоты без ритмов и образов. Непременно выдавались и долгие минуты, когда, полностью погрузившись в чужую речь, в мысль вне моей мысли, я удерживал в забвении ту завязь тревоги, отчаяния и безумия, что пестовала позади меня свое небытие. Я был настолько населен сей разноязыкой ордой больших и малых текстов, одержим безбрежностью словарей и грамматик, изнурен преизбытком слов, что, переставая в чудесные мгновения затишья ощущать наполненность своей персоны в строгом пространстве моего обиталища, мог поверить — и всеми силами цеплялся за эту мысль, — что ускользнул от того, что затевается у меня за спиной, не принадлежу более к нарождающемуся кругу пустоты, что надо мной более не властен рок обесцвечивания и развеществления мира, а напротив, место мне в королевстве фраз, в вечности духа — так что происходящее позади не могло подействовать на меня, если суженого, то книгам, — достаточное бессмертие для того, кто согласен на относительное и видит в прозе питательную и безопасную почву для постепенного исчезновения. Писать в лоне чтения было не просто занятием, но способом постоянной победы над духом распада.
Читать далее
1
17
rmutt24 ноября 2019 г.
Узурпировав одиночество, письмо претворило его в красоту своих поэм и трогательную уместность размышлений.
0
138