И сотворил себе кумира

Лев Копелев , будучи сначала советским, а потом российским критиком и литературоведом, на старости лет написал автобиографический роман, в котором данная книга хронологически является первой.

Автору, который был не просто свидетелем, но став взрослым, соответственно и активным участником многих событий, накрывших страну после Октября 1917 года, было что вспомнить, над чем задуматься и о чем рассказать потомкам.

Революция и гражданская война пришлись на время, когда Льву было пять лет, поэтому этой части отечественной истории уделено значительно меньше внимания, чем последующим за ними, но при этом с самого начала повествования отлично ощущается тревожное страшное время, в которое выпало жить, его беспощадный безжалостный и учащенный ритм. При этом, что отличительно и немаловажно, на данном этапе автор стремится сохранить нейтралитет, одинаково полно и правдиво изображая красных и белых, поочередно занимавших Киев в тот период.

Взрослея, Лев начинает принимать активное участие в общественной жизни страны. Но надо учитывать и понимать, что на тот момент скорее всего быть полностью в стороне не удавалось никому, а тем более деятельной и энергичной натуре, стремящейся во всем дойти до самой сути, . При этом необходимо учитывать, что практически вся жизнь советской страны была пропитана идеологическим духом, активно пропагандировался, всецело поощрялся и был превалирующим негласный, а порой и вполне озвученный лозунг: Кто не с нами, тот против нас.

Юность Льва Копелева во многом напомнила мне героев романа «Дети Арбата. Книга 1» Анатолия Рыбакова. Тот-же исторический период, на который пришлась их юношеская пора, мечты, интересы, увлечения. идеологические споры и разговоры о прекрасном: поэтах, писателях, влюбленности, стенгазеты, упоение новой жизнью и первые удары судьбы.

Ну а дальше уже у каждого свой выбор и своя судьба. Конечно, самые страшные здесь страницы, рассказывающие о насаждении коллективизации, изъятии хлеба и голоде 1933 года на Украине, о котором идет речь. Но при этом не менее страшно слушать о всей идеологической пропаганде и зашоренности населения, когда официальная линия советского руководства была единственно правильной, инакомыслие -преступлением, а лучшим другом и советчиком для каждого советского гражданина являлась партия, которой с каждым годом все сильнее синонимом было слово Сталин.

И даже спустя годы обилие идеологической лексики, жонглирование различными понятиями из «Карл Маркс. Капитал» и прочих трудов, изучавшихся в обязательном порядке в Вузах советского периода, усиленно насаждавшихся советской пропагандой порой приводит в уныние и закономерный вопрос: насколько-же надо было это вдолбить, чтобы оставить в памяти навсегда и строчить как по-писаному ?

На мой взгляд, попытка автора максимально честно, насколько предполагает собственно жанр, рассказать о том периоде страны и своем участии в нем, заслуживает внимания и является еще одним немаловажным документом эпохи. При этом на всем протяжении чтения меня не покидало ощущение, что как-бы то ни было, но с другой стороны, это и попытка где-то оправдать себя, хотя надо отдать ему должное, что доживая свои дни в Германии, он ни в коей мере не поливает грязью все, что осталось в его прежней жизни.

Советские писатели – эталон вычурного притворства, а в противовес им антисоветские писатели, которые, казалось бы, должны представлять нечто иное. Иную форму мышления, которая воспитала совершенно иного человека, чья жизнь вышла абсолютно другой, а творчество стало необходимой потребностью. Немалый путь, не правда ли. Разумеется, ничего этого нет и в помине. Получив другую жизнь в виде отъезда на запад, то есть, по сути, впрыгнув в антисоветский поезд на последнем этапе, многие брались за перо с теми же намерениями, что и их собратья по эту сторону границы. Литература от этого не получила ничего, народ радостно наглотался запретных тем, еще бы, хотя этот беллетризованный путь, когда человеку впору писать четкую и ясную биографию, а он вдруг почему-то уверен в своем дичайшем литературном таланте, выглядит дешевым и пафосным.

Автор, который сам прошел через все ужасы системы, напротив, должен быть заинтересован в том, чтобы к нему относились серьезно. Но он в своем большинстве выбирает путь художественной прозы (ему необычайно важно увеличение аудитории читающих), объясняя это какой-нибудь очередной фигней, что книга была написана кровью мучеников, передавалась из уст в уста вместе с вывороченными деснами. А потом последний экземпляр отняли в застенках КГБ, он чудом сохранился в чьем-то сейфе, был вывезен на запад и там, после смерти автора, с трудом опубликован. Это типичная история, где нет места иронии, ибо она подобна священным рассказам о пионерах-героях или, что еще более неприкосновенно, о героизме девушек-летчиц (Там, кстати, новые эскадрильи героинь учатся), тем не менее, не только сомнительна, а еще и подкреплена советским чистым ангелоподобным образом автора, который всегда и везде прав. По степени обожествления собственной личности писатели антисоветские могут соперничать с лучшими советским пердунами, а может и самим Гитлером. Последний является одним из главных идеологов неприкосновенности собственных настоящих идей и поступков, его книги невозможно читать, потому что от них реально отдает совком. Мало кто умел так хорошо искажать собственный образ, умалчивать по поводу своих истинных мыслей, разворачиваясь к читателю одной лишь своею парадной частью. Гитлера наверняка бы взяли в Союз Писателей СССР.

Кому-то, конечно, нравится и подобная литература. Очень удобно, кстати. Хотите, «Хождение по мукам» будет белогвардейским, а не хотите, так и советским. Дед снова достал из кармана мятую буденовку и натянул ее на честные седые кудри. В самом деле, не пропадать же добру. Христофор Колумб – это то же Петр Первый, зависит от того, где его поставить и что написать на табличке. Любителей-совков, а также любителей совкового и теперь предостаточно, хотя показушность и недостоверность, по меньшей мере, скучны. Природа не могла наградить глазами, способными распознавать неестественность, абсолютно всех. Бедные Лизы, искренние и отмороженные, по нынешним временам редкость, но никто не мешает кому-то ими притворяться. До момента, когда пора уже топиться. Но, прикидываясь восторженной дуррой, всегда можно нечто подобное, по аналогии, разглядеть и на страницах книги. Хоть какая-то польза должна быть от подобного притворства.

В общем, речь о чем, - существуют некоторые авторы, которые настоящие антисоветчики. Это не просто советские люди, которые волею судеб оказались за границей с негативным опытом, а действительно, другие, обладавшие мышлением, которое не укладывалось в узкие рамки существовавшего на тот момент в стране. Эти рамки не особенно изменились и до сих пор. К одним из подобных авторов и относится Лев Копелев. Этот человек не только отличался сам по себе в самые различные периоды жизни страны – годы НЭПа и коллективизации («И сотворил себе кумира»), военные годы и послевоенные годы правления Сталина («Хранить вечно»), но и проделал огромную работу, анализируя собственные воспоминания.

"И сотворил себе кумира" написана позже основного автобиографического труда "Хранить вечно", хотя хронологически является первой книгой. В ней автор вкратце описал детские и подростковые годы. Основное внимание уделено времени и ситуации в стране, что делает книгу читаемой, ибо большинство людей, которые пишут о себе любимом ,почему-то уверены, что нет ничего в жизни более интересного, чем их единственная и неповторимая жизнь. Когда видишь в самом начале повествования фразу "помню я", то можно быть уверенным, что дальше пойдут сотни страниц о любимых родственниках и местоположении песочницы, в которой выкапывал подземный ход на свободу.

Годы революции - гражданской войны промелькнули перед автором примерно так же, как и в нашем понимании они мелькают на страницах учебника истории. Только запомнились они спрятанными от мародеров вещами и продуктами питания. Действительно, что может еще отложиться в памяти маленького мальчика. Разумеется, Копелев мог бы написать намного больше, но ограничился тем, что как-то связано с историей страны. Наиболее осознанные воспоминания приходятся на 30-е годы и это один из немногих трудов, где нет обличительных и пламенных речей, а предпринята попытка трезво и спокойно проанализировать время. Голодомор писатель встречает не только во всеоружии, но и сам относится к числу тех, кто проводил реквизиции. Никакой попытки обелить себя нет, но есть нечто более пугающее, то, что имело место всегда и во все времена - оторванность человека от реалий. Дело даже не в умелой пропаганде власти, зомбировании лозунгами, а в том, что живший в городе и во вполне благополучной семье, Копелев по настоящему не понимал - чем дышит основная масса сельского населения. Примерно так же, как и большинство читающих, пишущих тревожные памфлеты на тему жизни в стране, никогда по настоящему не сталкивалась с этой самой страной. Максимум - разговаривали на даче с местными жителями или посещали придорожное кафе, отправляясь на отдых в Крым.

Конечно, "И сотворил себе кумира" написана не только для систематизации собственных воспоминаний, в ней налицо попытка оправдания - может и не перед читателями, но перед самим собой минимум. До уровня откровенности Горенштейна писатель не дотягивает, но и произведение имеет несколько иную форму в сравнении со, скажем, "Местом". Хронологически вторая часть автобиографии "Хранить вечно" построена по принципу "Архипелага" Солженицына и "Крутого маршрута" Гинзбург. Основное место в этих книгах отводится многочисленным историям тех, кого встречали за годы заключений. Это вполне логичная форма повествования, которая не очень подходит тем, кто не мнит себя историком и при этом вдоволь начитался подобных историй еще с конца 80-х. Может именно поэтому первая книга Копелева имеет особую ценность.

Прочла начало мемуаров Льва Копелева. Очень яркое начало. Детство – чистый родник. У Левы оно очень яркое – на сломе и стыке эпох, культур, наций, языков формируется личность. Вот рассказ о первой любви:

Онкль Ганс стал для меня первым настоящим героем, увиденным вблизи. А его дочь Лили была первой девочкой, в которую я влюбился „по-настоящему“, и очень старался испытывать страсть и страдание, и отчаяние… Влюбился так, как только можно в 9-10 лет, когда уже прочел „Айвенго“ и „Князя Серебряного“, уже презирал Чарскую, – хотя украдкой почитывал, – и совсем недавно узнал, от чего именно родятся дети. Когдя мы играли в прятки или строили домики в старом высохшем бассейне и в густых малинниках за усадьбой, я всегда старался быть рядом с Лили, прикасаться к ней. Иногда, прячась, мы вдвоем забирались на чердак, где с непонятным для меня пренебрежением были свалены поразительные сокровища – кипы старых немецких журналов, газет, календарей за несколько [42] десятилетий, множество книг с картинками, елочные украшения, испорченные игрушки, разная утварь. Мы с Лили подолгу застревали в разных закоулках на чердаке или в кустах, очень серьезно шикали друг на дружку, озабоченные тем, чтобы нас не нашел тот, кто „водил“. Однажды я неожиданно поцеловал ее, чмокнул, сам пугаясь, куда-то между розовой щекой и беленькими завитушками на затылке. Она сделала вид, что ничего не заметила, но когда я попытался второй раз, она зашептала: “Nei, nei, man darf nicht…“ – и удрала, покраснев, и, как мне показалось, рассердившись. Тогда я пошел на проселочную дорогу, по которой изредка проезжали телеги и не каждый день грузовик, – грохочущий, фырчащий, чадящий, – и лег поперек жесткой, пыльной колеи. Я хотел покончить самоубийством от несчастной любви, старался вызвать в себе чувство скорбного отчаяния. Об этом намерении я под величайшим секретом успел сообщить моей двоюродной сестре. Она всполошилась, суетилась, бегала взад и вперед, уговаривала меня остаться в живых и вернуться к игре. Стриженая, как мальчишка, – после скарлатины, – в больших круглых очках, из-за косоглазия, она необычайно азартно выполняла роль посредницы и в конце концов сообщила мне, что Лили твердо обещает выйти за меня замуж, когда вырастет.

Очень понравились те строки, которые посвящены у него национальному, культурному самоопределению. Проникаешься Копелевской Украиной… Его любовью к украинскому языку, к стихам украинских поэтов…

Больше половины книги Копелев рассказывает о своих искренних и страшных заблуждениях. Служение словом и делом советскому союзу и сотворению кумира Вождя видимо как-то духовно связано с блужданиями меж женщин. Об обоих родах блужданий сказано откровенно и ясно. Копелев ничего не приукрашивает, а искренне сознается в своей глупости.

…гитлеровцы хитроумно используют „малую правду“ фактов, событий, обстоятельств, чтобы пропагандировать величайшую ложь нацизма. А нам приходится из-за неблагоприятных условий скрытничать, а в иных случаях даже врать, отстаивая и утверждая нашу всемирно-историческую правду. В годы войны и потом в тюрьме я рассуждал менее примитивно и менее цинично, чем в пору юношеского радикализма. Но понадобилось еще не меньше двух десятилетий, прежде чем я стал различать понятия искренность и нравственность. Искренним бывает и злодей-фанатик, когда его слова и поступки соответствуют его убеждениям. А нравственен лишь тот, кто постоянно сверяет свои убеждения с жизнью, с тем, куда ведут слова и поступки, определяемые его убеждениями (Достоевский) . И еще позднее начал я сознавать, что „нравственность человека лучше всего выражается в его отношении к слову“ (Лев Толстой). „Убийство правдивого слова… было одним из самых черных злодейств, совершаемых десятилетиями“ (Лидия Чуковская) .

О том как участвовал в пропаганде и агитации. В коллективизации, приведшей к голодомору. И как не понимал или, скорее, не хотел понимать, в чем участвовал. Ну и опять-таки, рядом с этим картины, как подвал университета, где находилась редакция, он уже женатый на дорогой своей первой жене, водил женщин.

Писать такое, осознавая ужас сделанного, пусть даже на уровне крохотного винтика, после того, как писал «за» власть – это, конечно, род покаяния…Тем более это заметно, что о некоторых политических тенденциях написано с религиоведческим пафосом (см. название книги) – анализ речей Сталина.

(Монарх, возвеличивая единственность своего „я“, говорит о себе мы. В устах генсека „мы“ заменяло „вы“. Это было такое же привычное лицемерие, как обращение „товарищи“, как рудиментарные ритуалы выборов, отчетных докладов и „коллективных договоров“.) Гипнотизирующе настойчивое повторение простых словосочетаний – постоянная особенность сталинских речей. Так же, как отчетливое катехизисное построение: вопрос – ответ, причина – следствие, посылка – вывод и нумерация тезисов: во-первых, во-вторых… Прилежного ученика семинарии выдают и другие характерные свойства: интонация начетчика, монотонность псаломщика, инквизиторский стиль обличений – нападки на еретиков, отступников, грешников; чередование показной „кротости“ с фанатической истовостью; обязательные ссылки на „святых отцов“ – Маркса, Энгельса, Ленина и на „козни дьявола“ – зарубежных врагов, троцкистов, кулаков.[283] Однако его типичной семинаристской риторике присуще и некое индивидуальное своеобразие. Начинал он, как правило, с простых истин: обещание свободной торговли должно было повлиять на крестьян… Колхозники работают менее ревностно, чем единоличники и т.д. Настойчиво повторяя очевидную правду или правдоподобную полуправду, он постепенно подводил слушателей и читателей к лживым заключениям: в колхозы пролезли враги; местные власти ослеплены, растеряны, развращены либо стали прямыми, сознательными пособниками врагов и т.п. И выводы он тоже повторял упрямо, надсадно, монотонно, как шаманское камлание. Оснащаемые ленинскими цитатами и сталинскими шуточками, заклинания возбуждали массовую паранойю, этакую организованную эпидемическую манию – психоз преследователей и преследуемых. Вскоре такие мании стали неотъемлемой особенностью нашего общественного бытия и повседневного быта.

Из-за всех этих деталей книга воспринимается во многом как исповедь… И как свидетельство эпохи – внешние черты перемежающая с внутренними правдоподобными метами. И как радостная весть – что от любого заблуждения может прийти прозрение – пусть не скорое и не вдруг, но с болью и с испытаниями любое глупое одурманенное сердце может в зрелости родить мудрость.