Цитаты из книги Fräulein Stark

Она была родом с гор, а он равнинный житель. Она принимала пищу на кухне, слушая, как монсеньер щелкает в столовой зажигалкой, прикуривая свои сигареты; она жарила ему уток, готовила винный соус к говяжьим языкам, а во время постов, когда он принимал решение сбросить килограммов двадцать, она подавала ему форель, приправленную лесными травами. Он писал одну брошюру за другой, а она, которая не умела даже читать, не говоря уже о том, чтобы писать, встречала на вокзале ученых и приводила их в библиотеку, угощая по дороге латынью, которой научилась у Цицерона и, конечно же, у самого хранителя: — Venite, librorum amatores, hoc est praefecti nostri tabularum!

Я сижу, уставившись в свою книгу, пытаюсь читать, но то и дело буксую на расплывающихся буквах и тихо скатываюсь в грёзы, в лениво-усталые, невнятно-печальные думы-мечты. Изнурительная неподвижность. Чугунная полудрёма. Звенящая тишина.

Рассказывал ли дядя когда-нибудь о своей жизни? О своих тревогах и радостях? Мне кажется, нет. Всё это для него не имело никакого значения, было недостойно его.

-Для Августина, - сказал дядюшка, - не существовало настоящего времени. Мы живём либо в прошлом, говорил он, либо в будущем, ибо, когда ты произносишь "сейчас", это "сейчас" уже ускакало от тебя, ускакало, ускакало!

Либо ты один из них, либо ты для них - ноль.

Ты увидел мир и даже не понял, что видишь его.

Да, для него настоящее уже не существовало, даже если он имел дело с явлениями предметно-плотского мира.

Так вот, Иммануил Кант, рассказывал дядюшка, каждый день отправлялся на прогулку, по одному и тому же маршруту, в одном и том же темпе, в одно и то же время, так что пол-Кенигсберга сверяло по нему часы: если Кант проходит рынок, значит, ровно четверть четвертого, сворачивает на Лютер — штрассе — двадцать три минуты четвертого, ни секундой позже, ни секундой раньше. Несколько лет все шло хорошо: завидев Канта, кенигсбергцы доставали свои часы и переводили спешащие или отстающие стрелки. Но то ли его чулки от стирки растянулись, то ли слуга Лампе охладел к своим обязанностям — в один прекрасный день чулки начали сползать, и, чтобы не осрамиться перед согражданами, представ перед ними в неподобающем виде, бедный философ вынужден был через каждые несколько шагов останавливаться и подтягивать проклятые чулки. И что получилось в итоге? Во всем Кенигсберге время словно сошло с ума — даже церкви, башенные часы которых тоже устанавливались по Канту, теперь трезвонили как попало. Но Кант был философом, критиком чистого и практического разума, он подумал-подумал и решил проблему. Отныне пояс с подвязками должен был держать его чулки на должной высоте. Сказано — сделано. Хитроумную выдумку философа, попавшего в самую точку, претворил в жизнь его слуга: эта штуковина оказалась полезнейшей вещью. Теперь Лампе каждое утро надевал на кантовские бедра пояс из тонкого шелка и пристегивал к нему его чулки. И все были довольны. Лампе, как и фройляйн Штарк, не хватавший звезд с неба, блеснул своим искусством портного, философ вышел, так сказать, сухим из воды, и время в Кенигсберге вновь вернулось на круги своя. Вот такая история. Однако какие выводы мне надлежало сделать из этого наставления? К чему призывал меня дядюшка? К подавлению пагубных наклонностей, к бескорыстному служению башмачному делу а-ля Кант? Или он пытался утешить меня? Желая сказать, что даже у Канта, критика чистого и практического разума, заполнившего собой целые шкафы, были проблемы с носками?