Дерсу Узала

Все иманские китайцы хорошо вооружены и живут очень зажиточно. Они относились к нам крайне враждебно. На мои вопросы о дороге и о численности населения они отвечали грубо: «Бу чжи дао» (не знаю), а некоторые говорили прямо: «Знаю, да не сказу ».

Кому приходится иметь дело с природой и пользоваться дарами её в сыром виде, надо быть в общении с ней даже тогда, когда она не ласкает.

Даже в глухой тайге есть кому позаботиться об уборке падали.

Я ни за что не поверю охотникам, уверяющим, что в зверя, бегущего им навстречу, они стреляют так же спокойно, как в пустую бутылку. Это неправда. Неправда потому, что чувство самосохранения свойственно каждому человеку. Вид разъяренного зверя не может не волновать охотника и непременно отразится на меткости его стрельбы.

Одиночество родит мысли.

Проникнуть в самую глубь тайги удается немногим. Она слишком велика. Путнику все время приходится иметь дело с растительной стихией. Много тайн хранит в себе тайга и ревниво оберегает из от человека. Она кажется угрюмой, молчаливой, мертвой. Таково первое впечатление. Но кому случается поближе с ней познакомиться, тот скоро привыкает к ней и тоскует, если долго не видит леса. Мертвой тайга кажется только снаружи, на самом деле она полна жизни.

В переходе от дня к ночи всегда есть что-то таинственное. В лесу в это время становится сумрачно и тоскливо; кругом воцаряется жуткое безмолвие. Затем появляются какие-то едва уловимые звуки. Как будто глубокие вздохи. Откуда они исходят? Кажется, это вздыхает сама тайга.

В горах расстояния очень обманчивы.

Как бы ни был мал дождь в лесу, он всегда выскочит до последней нитки. Каждый куст и каждое дерево собирают дождевую воду на листья и крупными каплями осыпают путника с головы до ног.

Трудно передать мучения, которые испытывает человек в тайге летом. Описать их нельзя — это надо перечувствовать.

— А что, дядя, сколько верст до Кокшаровки? — спросил старовера Белоножкин.
— А кто его знает! Разве кто тайгу мерил? Тайга, так Тайга и есть!

Мы с аппетитом, чтобы не сказать с жадностью, набросились на еду.

Из тайги чистым не придешь...

Иногда случается, что горы и лес имеют привлекательный и веселый вид. Так, кажется, и остался бы среди них навсегда. Иногда, наоборот, горы кажутся угрюмыми, дикими. И странное дело! Чувство это не бывает личным, субъективным, оно всегда является общим для всех людей в отряде. Я много раз проверял себя и всегда убеждался, что это так.

Едва заметная тропинка привела нас к тому месту, где река Дунанца впадает в Амагу. Это будет километрах в десяти от моря. Близ её устья есть утёс, который староверы по-китайски называют Лаза и производят от глагола «лазить». Действительно, через эту «лазу» приходится перелезать на животе, хватаясь руками за камни.

— Люди говорят, — добавил он, — там, где упала звезда, надо искать женьшень.

Дождь в лесу — это двойной дождь. Каждый куст и каждое дерево при малейшем сотрясении обдают путника водою. В особенности много дождевой воды задерживается на листве леспедецы.

Дерсу накрыл меня своей палаткой, а затем сверху стал заваливать травой. Сразу стало теплее. Закапала вода. Дерсу долго ходил вокруг, подгребал снег и утаптывал его ногами.
– Спасибо, Дерсу, – говорил я ему. – Покрывайся сам.
– Ничего, ничего, капитан, – отвечал он. – Теперь бояться не надо. Моя крепко трава вязки. Ветер ломай не могу.