Цитаты из книги Щиголь

- Ээээ, мы тут в Америке женщин не бьем.
Он оскалился, сплюнул яблочное зернышко.
- Конечно, нет. Американцы просто нападают на страны поменьше, которые расходятся с ними во взглядах.

—Ну, что я могу сказать? Ты был несчастен. Вечно напивался, пока не отключишься.
—Ты тоже.
[...]
Но я, — сказал он, поигрывая сигаретой, — я-то хотел развлечься, счастья хотел. Ты хотел умереть. Это разные вещи.

"...мне было откровение, что смех есть свет, а свет есть смех, и что в этом и заключается тайна Вселенной."

Мы многого не видим, во всем есть потайное дно.

Это трудно. Не всегда дается шанс, чтоб все исправить.

Когда видишь мух или насекомых в натюрмортах, увядший лепесток, чёрную точку на яблоке — это означает, что художник передаёт тебе тайное послание. Он говорит тебе, что живое длится недолго, что все — временно. Смерть при жизни. Поэтому-то их и называют natures mortes. За всей красотой и цветением, может, этого и не углядишь поначалу, маленького пятнышка гнили. Но стоит приглядеться — и вот оно. 

А потому я точно знаю только одно - никогда раньше будущее не казалось мне таким непознанным: никогда я так остро не чувствовал утекающий песок в часах, быстрокрылую лихорадку времени.

– Я тебе сейчас что-то смешное скажу. Но это – комплимент. Ты стреляешь, как девчонка. А знаешь, почему это комплимент? Потому что, – говорил он, захлебываясь, с горячечной невнятностью, – если вот опасная ситуация, и у нас есть мужчина, который не умеет стрелять, и женщина, которая не умеет стрелять? В таком случае, как говорил Бобо, у женщины больше шансов попасть. Мужики – что? Они фильмов насмотрелись, хотят казаться крутыми, быстро заводятся и палят не глядя…

– Послушай, – сказал Хоби – торговец из меня, конечно, никудышный, сам знаешь, но я во всем этом варюсь уже много лет. И бывает, что, нельзя четко провести границу между тем, набиваешь ли ты цену товару или мошенничаешь.

Дейву был тридцатник или около, он одевался во всё чёрное, носил стильные очки и вечно выглядел так, будто пришёл прямиком с поэтических чтений в каком-нибудь церковном подвале.

Но я не собирался навешивать на себя даже лишнюю секунду дополнительных занятий, пусть даже очень жизнеутверждающих. Потому что, едва я переступил порог класса, как обманчивый прилив энергии, благодаря которому я пробился в этот колледж-экстернат, схлынул. Меня никак не трогали открывавшиеся передо мной роскошные перспективы, у меня не было ни малейшего желания напрягаться даже на йоту больше положенного. Я просто хотел тут перекантоваться.

жизнь у них была такая ограниченная, а проблемы – настолько дурацкие и мне чуждые, что казалось – они говорят на каком-то отмершем детском жаргоне, который сам я давно позабыл.

Хорошо хоть Энди, который и раньше делил со мной все невзгоды, понимал, что меньше всего на свете я хотел общаться.

– Как я и говорил, все сводится к простой неуверенности в себе. Ты просто неуверенно держишься на килевой яхте, Энди, – сказал он, – а тому, черт подери, нет никаких причин, разве что тебе не хватает опыта управлять яхтой в одиночку.
– Нет, – ответил Энди своим далеким голосом, – по сути своей проблема заключается в том, что я ненавижу яхты.

– Ты раньше этот фильм видел?
– Не поверишь, с русской озвучкой. Слабенькой русской озвучкой. Девчачьей. Верное слово, как думаешь? Они как учителя выражались, не как мужики с оружием, я вот о чем.

Мои ботинки. Интересно, как же это я раньше никогда толком не смотрел на свои ботинки. Оббитые носы. Разлохматившиеся шнурки. “Пойдем в субботу в «Блумингдейл» и купим тебе новые”. Так и не купили.

Я не мог разобрать, где источник звука – во мне или вне меня. Было сильное ощущение, что я один посреди зимней безжизненности. Куда бы я ни глядел, все было непонятно.

И что-то было в нас с ней такое праздничное, счастливое, когда мы бежали по ступеням, укрывшись хлипким карамельно-полосатым зонтиком - скорей-скорей-скорей, - будто бы мы только что спаслись от ужасной беды, а не прибежали прямиком к ней в лапы.