Голова античной богини

Он никогда не работал ни машинистом, ни кочегаром. Просто, когда он был мальчишкой, жарко и натужно пыхтящие паровозы были посланцами неведомых и прекрасных земель, они звали в далёкие странствия и обещали неслыханные приключения.
И папа любил их.
— Я мог часами околачиваться на вокзалах, — смущённо признавался он. — Что такое нынешние самолёты? Упаковали тебя в него в Ленинграде, выстрелили в небо — и вот ты уже, допустим, в Ростове или Каире. И непонятно — то ли ты летел, то ли стоял на месте, а под тобой нужным боком услужливо повернулся земной шарик. И ты не путешественник, а так… биологическая начинка, живая посылка.

Третья нянька писала рассказы. К тому же она вела обширнейшую переписку с писателями. Правда, от каждого из них она получала не больше одного письма. Но писателей, как оказалось, существовало бесчисленное множество, и большинство из них были добросовестные люди.
Нянька очень сильно хромала, ей исполнилось семьдесят четыре года, в её коллекции имелось по письму от Короленко и Горького, и ещё она обожала сладкое вино портвейн. Когда она занималась творчеством, всё в доме замирало, ходить даже на цыпочках считалось кощунством. Писала она исключительно про несчастную любовь и только за папиным столом. Он ей нравился больше других. За ним она чувствовала неиссякаемое вдохновение.

Витя попыталась отвлечься и поразмышлять о чём-нибудь весёлом и хорошем. Но почему-то сразу пришло в голову плохое и грустное. Она вспомнила, что умерла её бабушка, которую Витя любила безмерно. Бабушка умерла два года назад, летом, когда Витя была в спортивном пионерском лагере, и от неё долго скрывали это горе. И потом многие месяцы Витя не могла поверить, что тоненькой, как девочка, ласковой и умной бабушки уже нет больше. Это было ужасно — знать, что бабушки нет и больше никогда не будет. А если говорить правду, то Витя до сих пор не верила в это. Она, конечно, знала: люди умирают, но так же твёрдо знала — она, Витя, не умрёт никогда, потому что этого не может быть.

— Стас, бродяга, явился наконец!.. — кричал папа.

— Костик, верста коломенская, — кричал Станислав Сергеевич, — ну и вымахал! Да постой же! Сломаешь ведь, медведь несчастный! Так это твоя дочка?! Чудеса, да и только! То-то гляжу — знакомая физиономия!

Они тискали друг друга и, казалось, позабыли обо всех и обо всём. Вите даже обидно стало. Они украдкой переглянулись с мальчишкой в тельняшке — тот тоже ревновал своего отца, сразу было заметно, хоть и старался напустить на себя вид равнодушный и независимый. Наконец первая радость улеглась, смущённые папы стали оглядываться, искать своих детей. Станислав Сергеевич что-то зашептал Витиному папе, тот весело захохотал — очевидно, потому, что Витю приняли за мальчишку. Потом состоялось знакомство с капитановым сыном.

— Андрей, — буркнул тот, взглянув исподлобья, и протянул ладонь, измазанную смолой.

— Виктория, — чопорно представилась Витя.

— Витька, — удивился папа, — с каких это пор ты стала Викторией?

Витя не сочла нужным пускаться в объяснения, строго спросила:

— А где мама?

— Э-э! Мама далеко! Теперь мы с тобой люди холостые, — весело сказал папа. — Мама на Чёрном море. Её группа исследует затонувший древнегреческий город. Потрясающе интересная работа. Город называется Диоскурия. Я на берегу этой бухты, в которой он затонул, всё детство прожил. Погоди, закончим работы здесь — и махнём туда. С Андрюхой вместе. Точно, Андрюха?

— Мама, а почему они говорят, что мы кацапы? — спросил как-то Костик.
Мама грустно улыбнулась.
— Это от глупости, Костик. Это ещё с царских времён осталось, когда одних людей натравливали на других, чтобы легче было с ними бороться. Людей, приехавших из средней полосы России, с севера на юг, в Южную Россию, называли кацапами, хотя они были такими же русскими, как и местные жители; украинцев — хохлами. Внушали, что приезжие зарятся на землю, работу. Во время оккупации немцы воспользовались этим же испытанным приёмом разобщения людей. Я знаю — некоторые мальчишки иногда дразнят тебя кацапом. Они дурачки ещё, ничего не понимают — подрастут, разберутся, и станет им стыдно.
Костик недоверчиво покачал головой: когда ещё им станет стыдно! Откуда ему было знать тогда, что ребята в его возрасте, при всей своей безграничной доброте и способности к самопожертвованию, люди довольно жестокие. И стоит какому-нибудь Славке Кривому крикнуть дурацкое слово «кацап» — и они закричат «кацап», совершенно не вдумываясь в смысл этого слова.