Динка

Динка не болтала и делала реверансы, но уроки казались ей слишком длинными, и, соскучившись, она попросту выходила из класса. За это ее приводили в учительскую и читали ей длинные, строгие нотации.
«Что тебе говорили и учительской?» — спрашивала мать.
Но Динка не помнила слов.
«Я помню только мотив, — простодушно сознавалась она и, подняв вверх палец, с точностью старалась воспроизвести полученный выговор: — Тра-та-та, тра-та-та, та-та-та-та… Но я все время приседала», — оправдываясь, добавляла она.

Динка давно уже знает, что взрослые не умеют хранить детские тайны и всякое откровенничание с ними почти всегда кончается неприятностями. Во-первых, взрослые люди всего боятся. Боятся драки, боятся лазить в чужие сады, боятся всяких болезней и многого такого, что детям даже не приходит в голову. Все это было бы еще ничего, если бы они не шушукались между собой и не принимали своих мер, как они любят выражаться. Дедушка Никич не любит шушукаться, и никаких мер он никогда сам не принимает, поэтому с ним легко говорить о всяких вещах.

Малайка медленно пошел по дорожке, нерешительно приблизился к кухне. Мышка забежала вперед и, распахнув дверь, как вкопанная застыла на пороге.
Лина, распростершись перед иконой, билась лбом об пол...
Перед глазами Мышки мгновенно встало страдальческое личико Марьяшки, обгорелые гирлянды бумажных цветов и покрытое черной копотью лицо Богородицы...
– Лина! – в отчаянии крикнула Мышка. – Не молись ей, Лина! Ведь это она за бумажные цветочки...
Лина шарахнулась в сторону, вскочила с колен.
– Да-да! Она не пожалела Марьяшку! – со слезами и гневом кричала Мышка. – Она своего ребенка на руках держала, а Марьяшку бедную... Я никогда не прощу ей, Лина!
– Господи... Дочечка... дитятко мое... Малай Иваныч! Голубчик! – простонала Лина, беспомощно оглядываясь вокруг.
– Не заступилась!.. Не спасла! – гневно кричала Мышка.
– Мышенька! Хороший мой! Что он может? Он ничего не может... – испуганно забормотал Малайка и, подскочив к иконе, постучал по ней черным пальцем. – Какой это бог? Это дерево. Зачем плакать?
Лина, широко раскрыв глаза, машинально гладила по голове припавшую к ней Мышку.
– Малай Иваныч, обгорела у нас девчоночка! На глазах Божьей Матери обгорела...
– Ай, Лина, Лина, миленький мой... – закачал головой Малайка, глядя на обеих круглыми жалостливыми глазами.
– Малай Иваныч! Изболелось мое сердце... Ото всего я отказалась... И себя, и вас обездолила... Обидела меня Богородица... Не отвела беды от девчушки... – тихо сказала Лина и, подняв глаза на икону, добавила словами Мышки: – Своего ребенка на руках держала, а чужого не пожалела...
– Лина! Унеси ее, Лина... Я не хочу, чтоб она была тут! Я не буду приходить к тебе, Лина! – цепляясь за ее шею, кричала Мышка.
Лина молча смотрела на икону. Малайка тоже молчал, потом, присев на кончик табуретки, расстроенно покачал головой:
– Нету здесь никакого бога, Лина... Один обман... Почему не понимаешь...
– Малай Иваныч! – строго прервала его Лина. – Не в нашем разумении, есть бог или нет... и недостойны мы обсуждать это... Только не могу я молиться с чистым сердцем... – Голос ее дрогнул, на щеке остановилась крупная слеза. – Сыми икону, Малай Иваныч...
Малайка растерянно заморгал глазами и не двинулся с места.
– Сыми, говорю, – повторила Лина. – Отдай верующему... – И голос ее зазвучал строже. – Не для хулы и насмешки отдаю... Сама от себя сердце отрываю! Гляди же и ты... не обидь меня глупым словом...