Фигуры и складки

Пока философия занималась обоснованием знания и вопрошала о бытии, человек потерял свое место в мире. Чтобы найти это место, немцы создали философскую антропологию. Философская антропология стала искать место человека, и не найдя его, она вынуждена была выяснять свою принадлежность: сама она что — философия или антропология?

В результате было решено, что она — новая философия, потому что старая искала основания и пределы мира, а новая ищет место человека.

А это значит, что место человека никогда не занято и поэтому человек может возвратиться к себе тогда, когда он увидит свою пустоту, свою нетость в мире. Пока есть пустота, существует и движение. Жизнь человека - это движение человека из пустоты реалиста к бессмыслице аутиста. Регулируют эти движения тавтологии, метафоры, антонимы и нонсенс. Поэтому человек предстает как непрерывно возобновляемое движение из пустоты к бессмыслице.

В каждом человеке есть то, что от него самого. Это самость. Она оседает вокруг я и не выходит за пределы сознания. А еще есть то, что в человеке от социума. Это социальные роли и маски. И еще есть природа. Всякие склонности и способности.

Цитата из Бердяева: «Человек помешан на самом себе, на своем Я».

Археография цитаты. То, что в человеке не от человека, а от Бога, сознание человека объявляет производным от своего Я. И включает в состав самости. Вот это действие Бердяев называет помешательством, искажением перспективы. Например, образ Божий в человеке не от человека, а от Бога. Или душа. Она тоже не от Я, а от Бога. От Я в человеке может быть характер. А может и не быть. 

Если смотреть на вещи изнутри самости, то ни одну вещь нельзя будет увидеть такой, какая она есть. На своем месте. Чтобы увидеть мир в истинном свете, нужно выйти из Я, преодолевая фантазмы самости. быть самим собой — значит осуществлять Божий замысел о себе.

Соборное сознание русских указывает на то, что место встречи с самими собой у нас всегда занято другим, что оно заполнено содержаниями совместного существования. И поэтому у русских затруднена встреча с самими собой. У нас проблема с самосознанием. Опустошение переполняющих нас содержаний является одним из условий встречи с собой. Выработки самосознания одинокого.

Проживание в доме с другим разрушает структуру одиночества, рассеивает самосознание человека. Отныне каждый предстает для себя как проблема, ибо никто уже не узнает и не может узнать в себе человека.

Бубер не анализирует пути одинокого в доме, избирая более простую схему. Он вводит новую оппозицию: человек домашний и человек бездомный. Дом понимается как что-то конечное. Обживаемое. Бездомность порождается бесконечным.

Никто не может обжить бесконечность. И поэтому все ее боятся. А дикари ее не боятся. Они умеют обживать мир, помещая себя в центр мира. Дикари живут в доме, в мире конечного. Цивилизованные люди бездомны. Если Кант не любил язык дикарей, находя в нем слишком много символов и мало понятий, то Бубер, напротив, ценил эту «малопонятность», ибо в ней говорит все существо человека, а не его мозг. На языке дикарей хорошо передается состояние целого.

Например, мы говорим о стремлении к миру, а зулус говорит о желании зарыть в землю свой боевой топор. Мы говорим: это далеко, он скажет: далеко — это там, где кто-то кричит: «Мама, я заблудился». Примитивность языка дикаря хорошо передает отношения, нерасчленяемую целостность мира. Абстрактный язык выделяет в нем объекты и действия с ними. Цивилизованный человек учится жить в возрастающем мире «оно», социальных институций, дикий человеке остается в исчезающем мире «ты». В первом случае непосредственный опыт заменятся опосредованным. Во втором ничто не может заменить непосредственный опыт.

Бубер не смог привести веских аргументов для того, чтобы можно было не бояться другого. Слово не может выйти за пределы одинокого и поэтому существенным образом можно общаться лишь с собой, оставляя другому хайдеггеровскую заботу и попечения.

Идеальная антропология Бубера строится на двух посылках, заимствованных у Канта. Во-первых, это представление об одиночестве человека. Во-вторых, это представление об одомашнивании человека, о необходимости совместного с другими существования.

В одиночестве вырабатывается самосознание человека. В пустоте одиночества ничто не заслоняет тебя от самого себя. И ты в себе, в своем «Я» видишь человека. В доме появляется другой. Совместное с другим существование ослабляет самосознание, заполняя пустоту коммуникативными содержаниями. Одомашнивание маскирует изначальное одиночество человека. Теперь уже Я всегда выступает как Я-Ты или как Я-Он.

Цивилизованная жизнь человека разрушает бинарные оппозиции примитива. Это только у нецивилизованных примитивов всегда есть обратная сторона медали. Изнанка. Цивилизация отделяет одну ее сторону от другой. Удовольствие от неудовольствия, наслаждение от страдания, и усиливает интенсивность изолированной стороны. Сытому противостоит уже не голодный, а пресыщенный. Бедному - не богатый, а бомж. В результате жизнь становится монотонно плоской. Скучной. Для того чтобы развеять скуку цивилизации, необходимо еще больше увеличивать интенсивность наслаждений. Еще больше ускорять смену одного события другим. Расширять состав событийности и уменьшать меру осмысленности. В результате высокому противопоставляется удвоенное высокое, т. е. поверхностное. А удвоение низости низкого предстает как глубина. Но поверхность и глубина уже никак не связаны.

Смыслы лишают события состава событийности. События обессмысливают смыслы. Эту антропологию смысла подтверждает К. Лоренц.

Существа с редуцированным инстинктом, т. е. люди, создают города. Цивилизацию. Первым основателем города был Каин, о трех преступлениях которого знает каждый. Это преступления перед Богом, культурой и родными. По словам одного из героев А. Платонова, в город человек идет, когда иссякает вера и жизнь превращается в дожитие. В городах многократно увеличивается скорость смены событий. Люди сбиваются в кучу. Избыточная скученность людей, событийность цивилизованной жизни обессмысливают смыслы. Ведь смыслы держатся чувствами, а они-то и невозможны в городах. Например, любовь. Людей можно любить, если их мало. И они далеко. И ты видишь их редко. Всех людей любить невозможно. Любовь к человечеству является формой равнодушия.

Эмоции привязывают нас к людям. А мы хотим от них отвязаться. Ибо их много. Они на каждом шагу. Хорошо было любить в деревне. В изолированных социальных ячейках.

Цивилизованная жизнь культивирует безэмоциональные, бесчеловечные отношения. Теплота сердечных чувств остается для диких. Для варваров. Ибо сердечность возникает как эффект малых скоростей событийной жизни.

Под искомым экраном в разное время понималось разное. Этим экраном была философия. Были первые основания и последние сущности. В любом случае он создавался и понимался как конечный набор тавтологий. Или, как говорит Кассирер, то, что задает точку опоры, устойчивый и неподвижный центр. свропейский человек потерял этот центр. Кассирер это понял и стал его искать. Постмодернисты не ищут центра. Они, упиваясь свободным хаосом децентрирования, устраивают пир во время чумы. Так вот, с течением времени пустые тавтологии стали заполняться сякими содержаниями. Точка опоры сдвинулась. Центр заколебался. Второе стало первым. Экран прохудился и стал плохо отражать. А Кассирер задумал его починить. Почистить. Потому что философы — это смотрители экрана. Они его штопают и чистят. Для выполнения своих философских функций Кассирер избрал самый простой способ: объявил все содержания, проникшие в пустоту тавтологий, символами. Ведь символ никогда не есть то, что он есть. Вот он, слой символов, и должен был нас вернуть к самим себе.

Быть у себя, быть самим собой для европейца важнее всего в мире. Это не просто факт существования. Это бытие, т. е. бытие понимается как встреча с самим собой. Но для того, чтобы она состоялась, нужно, как пишет Кассирер, «обратить все мысли человека вспять». К самому себе.

Уже греческие философы организовали этот поворот, связав самопознание и самореализацию. С одной стороны они поставили экран. Метафизический рефлектор. А с другой - бытие. Экранируя, бытие складывалось. Греки получали удвоенное бытие. Складку, внутри которой возможно было то, что они называли покоем, атараксией, апатией. В этих состояниях человек был самим собой. То есть его самость не дана естественным развертыванием причин и действий, равно как и движением культурных форм. Для нее нужна складка; бытие, удвоенное мыслью о бытии. «Я исследую себя», - говорит Гераклит. Жизнь, которая прошла испытание умом, и есть жизнь. Нельзя усмотреть человека через его свойства, ибо такому усмотрению мешают складки. Если бы у человека обнаружились свойства, то он стал бы вещью. Но усмотрение вещи не может быть делом вещи. Оно требует поворота ума к самому себе. И поэтому человек описывается в терминах сознания. Как писал Марк Аврелий, «ничто из того, что принадлежит человеку, поскольку он человек, не может быть названо свойственным человеку».

Складки удвоенного бытия делали возможным внутренний мир человека. И каждый мог зайти в него. Спрятаться. И стать, как стоик, независимым от мира. А вот христиане не захотели уходить внутрь. Они пошли к Богу. К Спасителю. Человек — это не разум, а вера. Но вера не нуждается в экране самосознания. В обращении к себе самой. Христиане порвали экран сознания, обессмыслили максиму «познай самого себя».

Научное мышление поставило под сомнение привилегированное существование человека в складках бытия. Оно лишило его центра и поместило в один ряд с другими живыми существами. Ходом истории разглаживались складки, рассеивался покой. И атараксия. Пустоты тавтологий заполнялись различными содержаниями. Например, эволюционными представлениями. И человек стал недоступен для себя. Не очевиден. Он стал описывать себя как вещь. В терминах объективных свойств.

Если человек не субъект, то и модусом его существования является не действие, а испытание. Кто не испытал на себе бытия в качестве объекта, тот и не был человеком. Тот не жил. Вот, например, Кант. Он разве любил? Нет. А если не любил, то, значит, и не испытал, что такое любовь. А значит, и не жил. Или Гегель. В нем ничего человеческого не осталось. В нем все развилось до уровня понятия. На уровне понятий он застрял. А разве можно понять что-либо в жизни на этом уровне?

Мы — люди, если в мире еще есть что-то, что захватывает нас. И ведет. И мы лишаемся субъектности. И готовы отдать жизнь за бессубьектное состояние. То есть мы готовы отдать свою единичность не за всеобщее, не за какие-то дурацкие права и нравы, а за чувство, за мысль, тобою овладевшую.