Дальнее чтение

Борьба классов и смерть Бога, неоднозначность языка и вторая индустриальная революция - массовая литература потому и становится успешной. что имеет дело со всеми этими феноменами. К тому же она знает, как закодировать эти феномены в риторические тропы и сюжетные приемы, которые будут скрывать глубинные смыслы и поощрять базовую неосведомленность в читателей. Но литература всегда работает подобным образом, хотя бы до определенной степени, и отлучение массовой культуры - это действительно дело прошлого.

Итак, канон создается рынком. Но как? Два экономических теоретика, Артур де Вани и В. Дэвид Уолс, предложили очень убедительную модель для киноиндустрии (хороший параметр сравнения для романов XVIII и XIX вв.):

Знание 200 романов уже само по себе трудно. А 20 тысяч? Как мы можем это сделать. что означает слово "знание" в новой ситуации? Одно можно сказать точно: оно не может означать очень пристального чтения несколких текстов (вот она, секуляризованная теология, или "канон"!) - практики, распространившейся из веселого города Нью-Хейвена по всей области литературоведения. Более глобальная литературная история требует других навыков: выборки, статистики, работы с сериями, названиями конкордансами, зачинами - и,возможно, также построения "деревьев", которые я обсуждаю в этой статье.

Всемирная история есть всемирный суд - гласит знаменитый гегелевский афоризм. И суд литературный. Большинство книг исчезает навсегда, а "большинство" из нас упускает главное: если мы включим в сегодняшний канон британских романов XIX в. 200 названий (очень большое число), они составят всего лишь около 0, 5 процента всех опубликованных тогда романов.
А что остальные 99, 5 процента? Это и есть вопрос этой статьи - и более глобальной концепции литературной истории, которая сейчас складывается в работах нескольких ученых - Сильви Торель -Кайето, Кэти Трампнер и Маргарет Коэн. Разница заключается в том, что с моей точки зрения, целью является не столько изменение сложившегося канона (открытие предшественников или альтернатив им, которые были восстановлены в правах), сколько коррекция того, как мы смотрим на всю литературную историю в целом - каноническую и неканоническую вместе.

Анализируя культуру на всемирном уровне (или просто в большом масштабе), историки как правило пользовались двумя основными когнтитивными метафорами - дерева и волны. Дерево - филогенетическое дерево, происходящее от Дарвина, - было инструментом сравнительной филологии: языковые семьи, ветвящиеся в разные стороны - славяно-германская отделяется от арио-греко-итало-кельтской, потом балто-славянская от германской, потом литовская от славянской. Такого рода деревья позволили сравнительной филологии решить большую проблему, являвшуюся, наверное, также первой культурной миросистемой: индоевропейские языки - языковая семья, простирающаяся от Индии до Ирландии (и, может быть, не только языковая, но также обладающая общим культурным багажом, однако здесь надежных доказательств намного меньше). Вторая метафора - метафора волны - также исползовалась в исторической лингвистике (например, "волновая теория" Шмидта, объяснявшая некоторые совпадения в языках), однако она играла важную роль и во многих других дисциплинах: скажем, в изучении распространения технологий или в превосходной междисциплинарной теории "волно распространения", созданной Кавалли - Сфорцой и Аммерманом (генетиком и антропологом), объясняющей, каким образом земледелие распространилось с плодородного Ближнего Востока на северо-запад, а потом на всю Европу.

Начальную гипотезу я позаимствую из миросистемной школы исторической экономики, с точки зрения которой мировой капитализм является системой, которая одновременно едина и неравномерна: у нее есть ядро и периферия (а также полупериферия), связанные отношениями возрастающей неравномерности. Единая и неравномерная: единая литература (Weltliteratur - в единственном числе, как у Гете и Маркса), или, возможно, точнее, единая мировая литературная система (связанных между собой литератур), отличающаяся от того, что ожидали Гете и Маркс, поскольку она неравномерна по своей сути.

Возможно это непосильная задача - заниматься одновременно и мировой литературой, и великим непрочтенным. Однако мне кажется, что это наша уникальная возможность, потому что из-за огромных размеров проблемы становится понятно, что мировая литература не может быть такой же литературой, но только большей по размеру; мы не можем заниматься ей так же, как и раньше, но просто с большей интенсивностью. Она должна быть другой. Категории должны быть другими. "В основе деления наук, - утверждал Макс Вебер, - лежат не "фактические связи "вещей", а "мысленные" связи проблем: там где с помощью нового метода исследуется новая проблема, возникает новая "наука". В этом и заключается суть: мировая литература - это не объект, а проблема, которая требует нового литературоведческого метода, - и пока что никто не находил новые методы, просто читая больше книг. Новые теории рождаются иначе: для начала им нужен скачок, ставка в споре - другими словами, гипотеза.

Если модернизм погружается в абстракцию, разлагает персонажа до полного исчезновения ( "свойства без человека" Музиля), то массовая литература, напротив. усиливает антропоморфные представления, наполняя мир привидениями и марсианами, вампирами и великими преступниками. Модернизм отказывается от "линейного сюжета" (А. Жид) и "нити рассказа" (Музиль). тчобы создать необъятные, неповоротливые произведения; массовая литература ставит сюжет на первое место, стремится к концовке, тяготеет к коротким нарративам (и такм образом готовит к конвенциям кино). Модернизм, особенно в поэзии, использует языковую полисемию, подчеркивая герменевтическую неоднозначность и нерешительность; массовая литература, особенно в детективе, становится машиной "снятия двусмысленности", которая стремится восстановить однозначность знака, снова вернуть причинно-следственные связи в человеческое.

Два самых типичных повествования двух эпох - философский роман и роман воспитания - наводят на мысль о том, что их различные судьбы зависят от структурных различий. Саркастичная, небрежная фабула философского романа служит для того, чтобы переключить весь интерес с повествования, которое полностью подчиняется философской абстракции. Это роман, написанный философами и для философов, практически воюющий сам с собой, - живой язык его критики заставляет читателя все время сомневаться в смысле рассказанной истории. Напротив, роман воспитания извлекает из сомнений молодости неисчерпаемый нарративный потенциал, который часто открыто пренебрегает всей рефлексирующей премудростью. Повествование здесь также уместно, как и комментарий, а обществу, потрясенному переменами, именно это и нужно: мировоззрение, возникающее изнутри повествовательных структуру, усваивается почти бессознательно. и. вероятно, не без участия неистребимой доксы. К тому же национальное измерение ничего не значит для космополитической подвижности философского романа, однако Европа изобретает свои нации и национализмы, а потому истории о социализации из романа воспитания, которые развиваются в национальном сообществе, намного больше соответствуют новой ситуации.

Неравномерный ритм литературной эволюции: потребовалось два долгих столетия, чтобы собрать множество компонентов новой формы, затем, под давлением обстоятельств, одного поколения или около того было достаточно для создания "реализма", объединившего континент. Ряд выдающихся достижений, вроде "Клариссы" или "Вертера", был заменен непрерывным потоком коммуникации. Век классицизма смог объединить только маленькую группу хорошо образованных людей, тогда как романная революция достигла большего единства всего несколько десятилетий спустя.

Если же мы хотим выйти за пределы канона (а, конечно же. исследователь мировой литературы должен поступать именно так - было бы абсурдно, если бы он этого не делал!), то пристальное чтение нам не подходит. Оно не создано для таких задач, оно создано для решения задач противоположных. По своей сути оно является богословским упражнением - крайне трепетным обращением с несколькими текстами, к которым относятся очень серьезно, в то время как в действительности нам нужен небольшой договор с дьяволом: мы умеем читать тексты, теперь нужно научиться не читать их. Дальнее чтение, для которого расстояние, повторюсь, является условием для получения знаний, дает возможность сосредоточиться на единицах, намного больших или намного меньших, чем текст: приемах, темах, тропах или же жанрах и система. И если в промежутке между очень маленьким и очень большим сам текст исчезнет - что ж, это будет одним из случае, когда позволительно сказать: "Меньше значит больше".

Каждая проблема активирует технический прием, который, реагируя на раздражитель, пытается решить или по крайней мере сдержать эту проблему. Это попытка преодолеть многосторонний симоволический разрыв и восстановить - через повествовательную конвенциональность индивидуальной биографии - антропоморфизм, который кажется утрачены в современной истории. И все же, когда европейский роман делает эту попытку, обнажая гетерогенность своих целей, то попутно изобретает бесконечное множество новых историй, которые отказываются от повествовательного багажа прошлого и влекут читателя все дальше и дальше в будущее.

Литература, как и экономика, к концу XVIII в. выработала необходимые условия для своего расцвета: новый (в значительной степени) писатель; женщина -романист; быстро увеличивающаяся аудитория; комплекс национальных вариаций, хорошо известный всем, и англо-французское ядро со значительной морфологической гибкостью; новая система распространения (библиотека, выдающая книги на дом) и рано развившийся, узнаваемый канон. Затем на историческую сцену выходит случай, предоставивший роману благоприятную возможность в нужное время, - французская революция. Но не нужно представлять себе механистичный мир, в котором шар политики ударяет в шар литературы и передает ему собственную энергию. Это скорее живая система раздражителей и реакций на них, в которой политическая сфера создает символические проблемы для целого континента, а литературная сфера пытается их решить.

Где же начинается европейский роман? Кто знает? Кому вообще есть до этого дело? Но мы знаем, где ему удается выжить и развиться, и это по-настоящему важно: в Европе. На европейском архипелаге - пространстве достаточно прерывистом, чтобы исследование значительно различающихся путей было возможным. И в европейском кусте с его густо переплетенной сетью наиональных литератур, в которой каждый новый опыт сразу же распространяется, больше не рискуя оказаться забытым на века. На этом этапе разнообразие соединяется в взаимодействием - наступает черед подлинной европейской литературной системы, следом за паратаксической Европой Галлама и французской "республикой словесности". Не европейской литературы и не национальных литературы, а, скорее, национальных литературы Европы.

Где начинается европейский роман? За этим вопросом стоит взгляд на историю литературы как на своего рода "лестницу" со ступенями, которые размеренно следуют друг за другом. Но нам следует позаимствовать другую метафору - из эволюционной теории - и мыслить литературное развитие как большой куст: ветви, могут существовать и разделяться, могут часто перекрывать и иногда заслонять друг друга, но в тот момент, когда одна из них отсыхает, остальные готовы заменить ее на более здоровый и крепкий организм.