Everybody's Fool

... женщины в целом и эта в частности не просто хотят от тебя всего, что у тебя есть, но также (и особенно) того, чего у тебя нет и никогда не будет. А в ответ предлагают то, что тебе не нужно, бесполезно или, того хуже, вредно.

Небо на востоке серело. Новый день, подумал Салли. Кажется, воскресенье, и он до него дожил. Представьте себе.

Жизнь такая, какая есть, так было и будет всегда, да и по правде сказать – и это, конечно, важно, – не так уж она плоха, разве нет?

От молодых, продолжала мисс Берил, вечно требуют рисковать собой настоящими, хотя у них ещё не было случая толком себя узнать.

Занавески шевелил приятный, свежий, душистый ветерок, воплощение ещё не наставшего утра.

— Я не подумал.
— В этом вся и прелесть.

Только что стоявшая перед ними неоднозначная экзистенциальная дилемма (возможно, даже духовного свойства) вдруг преобразовалась в желание, удовлетворить которое способна лишь пицца.

Ты и есть дурак. И я тоже. И дураки все, кого мы знаем, чувак. Ты посмотри вокруг. То из нас не дурак – в большинстве случаев?

Папаша всегда повторял: чего-то хотеть — только зря время тратить. И дело даже не в том, что ты разочаруешься, не получив желаемого, а как раз в том, что разочаруешься, получив.

Все войны в той или иной степени ошибка.

И все же, стоя возле табурета, невольно задумался с горечью (а такое случалось с ним каждый день) о том, что, получив ровно то, чего хотел – во всяком случае, так тебе прежде казалось, – чувствуешь жгучее разочарование: оказывается, ты хотел вовсе не этого, тебя обманом лишили того, чему ты и названия не подберешь.

Тогда в чем дело?
На ум ей мгновенно пришли два ответа: “ни в чем” и “во всем”. Оба верные, ни один не точный.

Насколько было бы лучше, если бы жизнь была другой и чизбургеры раздавали бесплатно.

В одну руку сложи желания, а в другую насри. Сообщи, какая наполнится первой.

Если бы во Вторую мировую сражались иголками для шприцев, я дезертировал бы еще из лагеря для новобранцев.

– Дуг, – произнес Джером, – люди за тебя проголосовали. Окей, может, и посмеялись над тобой чуток, но они проголосовали за тебя.
– Наверное, подумали, что это даст им возможность безнаказанно совершать преступления, – уныло возразил Реймер. – А я никогда ничего не раскрою. Даже если бы я и нашел хоть одну улику против них, и ту потерял бы.

Когда Реймер закончил повествование об этой печальной саге, Джером сидел с таким напряженным лицом, будто бы, несмотря на запор, отчаянно пытался выдавить из себя то, что скопилось в кишечнике.
– Ладно уж, чего там, – сказал Реймер. – Давай.
Получив добро, Джером зашелся от хохота и чуть не свалился с табурета.

– Во что он вам обошелся, – спросил он, – этот красивый красный автомобиль?
– Вам лучше не знать, – ответил Джером и отпустил тормоз.
– А вот в этом вы ошибаетесь, – заметил старик. – Мне лучше знать, чем не знать. Я потому и спрашиваю.

– Вообще-то да. Объясни мне вот что. Почему вы все снимаете штаны, когда смотрите телевизор?

Рут правда было любопытно. Так делали и ее отец, и братья. И начиналось это, по мнению Рут, сразу же после свадьбы, будто “да”, сказанное перед алтарем, для мужчин нечто вроде сигнала снять штаны, едва переступив порог дома.

– Не надо звонить Джерому. Клянусь богом, если он приедет сюда, я его пристрелю на месте.

– И останетесь вообще без друзей. Сейчас у вас только он да я, а я не стану дольше с вами дружить, если вы пристрелите моего брата, это как-то не по-людски.