Пигмалион. Кандида. Смуглая леди сонетов

Леди отличается от цветочницы не тем, как она себя держит, а тем, как с ней себя держат.

Секрет не в уменье держать себя хорошо или плохо или вообще как бы то ни было, а в уменье держать себя со всеми одинаково. Короче говоря, поступать так, будто ты на небе, где нет пассажиров третьего класса и все бессмертные души равны между собой.

Тот, кого я не интересую, никогда не будет интересовать меня.

Если бы мы понимали, что делаем то, вероятно, никогда ничего бы не делали.

А что такое жизнь, как не цепь вдохновенных безрассудств?

Вы рабски прислуживаете мне, а потом жалуетесь, что я вами не интересуюсь: кто ж станет интересоваться рабом?

О будущем хватит времени подумать тогда, когда уже впереди не будет будущего. Думайте о будущем других людей, но никогда не задумывайтесь о своем собственном. Думайте о шоколаде, о такси, о золоте и бриллиантах.

Женщина хочет жить своей жизнью, а мужчина своей; и каждый старается свести другого с правильного пути. Один тянет на север, другой на юг; а в результате обоим приходится сворачивать на восток, хотя оба не переносят восточного ветра.

Поистине счастлив тот, кому любимое занятие дает средства к жизни.

Женщины все ставят с ног на голову. Впустите только женщину в свою жизнь, и вы обязательно увидите, что ей всегда нужно одно, а вам – совершенно другое.

"Мир не был бы сотворён, если б его Творец думал, как бы не причинить кому-нибудь беспокойства."

Не способны ценить, то что имеете, так получайте то, что способны ценить!

Часовой. А что это за штука — ритм, сэр? Я о ней никогда не слышал.
Неизвестный. Такая штука, с помощью которой можно править миром, друг.

У нее ощущение, что безразличие его стоит большего, чем страстная влюбленность иных заурядных натур.

У вас в душе живет музыка; это нередкое явление среди простых людей. (Пишет.) «Ничтожность, женщина, тебе названье!» (Повторяет, смакуя:) «Женщина тебе названье».

В одном я уверена, — ибо я знаю моих соотечественников, — пока все другие страны христианского мира вплоть до варварской Московии и селений невежественных германцев не станут содержать театры за счет казны, Англия ни за что не решится на такой шаг. А если, наконец, решится, то лишь потому, что она всегда стремится следовать моде и смиренно и послушно проделывать все, что проделывают на ее глазах другие.

Я всюду ищу любви - и нахожу несметное количество ее в сердцах людей. Но когда я пытаюсь вымолить ее, эта ужасная застенчивость сковывает меня, и я стою немой... или хуже, чем немой, говорю бессмысленные вещи, глупую ложь. И я вижу, как нежность, о которой я тоскую, расточают собакам, кошкам, потому что они просто подходят и просят.

О, он весь соткан из лжи и насмешек. Я устала от его прихотей: то он возносит меня до небес, то тянет вниз, в преисподнюю. Я горю от стыда, что унизилась до любви к человеку, которому мой отец не позволил бы держать мне стремя, который треплет мое имя перед всем светом, который выносит мою любовь и мой позор на посмешище в своих пьесах, так что я готова сгореть от стыда, который пишет обо мне такие сонеты, что под ними не подписался бы ни один благородный человек…

Так поступают все поэты. Они разговаривают вслух сами с собой, а мир подслушивает их. Но так ужасно одиноко, когда не слышишь речей другого.

Хиггинс (обиженно). Что ж, по-вашему, я разговариваю не так, как принято в обществе?
Миссис Хиггинс. Нет, милый, отчего же; это смотря в каком обществе. На грузовой пристани, например, вероятно так именно и принято; но на званом обеде в Челси обычно разговаривают иначе.