Моллой

Обе мои ноги несгибаемы, как правосудие, и, однако же, время от времени я встаю.

Когда проснешься, не сразу вспоминаешь, кто ты такой.

Когда мы добрались, я чувствовал, что уже сыт всем по горло. То есть на самом деле этого не было, думаешь, что сыт по горло, но на самом деле такое бывает редко. Я почувствовал, что сыт по горло как раз потому, что добрался, была бы ещё одна миля, и сыт по горло я стал бы через час. Человеческая натура. Удивительная штука.

Моя жизнь, моя жизнь, то я говорю о ней, как о чем-то оконченном, то как о некоей шутке, которая всё ещё продолжается, нет, я не прав, потому как она кончилась и продолжается в одно и то же время, но в каком времени поставить глагол, чтобы это выразить? Часы, которые часовщик перед смертью завёл и похоронил, чьи искорёженные колёсики однажды заговорят с червями о Боге.

Легко сказать и легко написать: не смог, а ведь на самом деле нет ничего труднее. Из-за силы воли, наверное, которую малейшее несогласие приводит в бешенство.

Чи не має способу прискорити смерть, не вчинивши гріха?

Що робив Бог до створіння світу?

Какой покой наступает, когда говоришь о велосипедах и рожках. К сожалению, не о них мне придется сейчас говорить, а о той, что родила меня через отверстие в своей заднице, если мне не изменяет память. Первый вкус дерьма.

Границы моей комнаты, моей постели, моего тела так же далеки от меня, как были далеки границы моего края, во времена моих странствий. И, сотрясая меня, повторяется череда – бегство, отдых, бегство, отдых – в бесконечном Египте, где нет уже ни матери, ни младенца.

Говорить — значит выдумывать. Обманчиво, как правда. Ничего не выдумываешь, только кажется, что выдумываешь, кажется, что освобождаешься, а на самом деле всего-навсего выдавливаешь из себя урок, обрывки когда-то выученного и давно забытого — жизнь без слёз, когда все слёзы уже выплаканы.