Моллой

Вдали от мира, с его шумом и суетой, комариными укусами и тусклым светом, я выношу приговор ему и тому, кто, подобно мне, погружён в него бесповоротно, и тому, кто нуждается в том, чтобы я его освободил, я, не способный освободить самого себя. -(Моран).

Но семя сомнения будет брошено, и оно к нему вернётся. Так я рассуждал. -(Моран).

Но не для великого света, который пожирает, был предназначен я; тусклая лампа – вот и всё, что мне было дано, она да бесконечное терпение, с которым я направлял её свет на бесплотные тени. Я был телом среди других тел. -(Моран).

И я попытался вновь вернуться в мыслях к делу Моллоя. Непостижимое сознание, то оно море, то маяк.

Когда я могу доставить кому-то удовольствие, не совершая при этом насилия над своими принципами, я охотно его доставляю. -(Моран).

Жалкое утешение – чувствовать своё превосходство над сыном, к тому же не столь значительное, чтобы избавиться от угрызений совести за то, что я породил его. -(Моран).

В жизни есть кое-что поважнее, чем пунктуальность, а именно, деликатность. -(Моран).

В то время мне ещё причиняло боль что-то не понимать. Я попытался взять себя в руки. Тщетно. Мог бы это предвидеть. Моя жизнь вытекала не знаю в какую щель. -(Моран).

От разговора с отцом Амвросием у меня сохранилось тягостное впечатление. Он по-прежнему оставался для меня всё тем же милым человеком, и тем не менее… Кажется, меня удивило отсутствие в его лице, как бы это сказать, отсутствие благородства. -(Моран).

- Как приятно иногда посмеяться. (...). Животные никогда не смеются, – сказал он.