***

Словно Англия Франция какая

А. Горенко

Черепица áла,
белá земля.

Сыро в подвалах
и башнях круглых.

Влтавские лебеди великого короля
вздрогнули, взгоношились.

Кукольный, прозрачный, из богемского хрусталя
Чешский Крумлов
Эгона Шиле.

Ворон выклевал турку глаз.
Мельник созвал сыновей.

Слышу копыта убийц,
и великий король
принимает кровавую ванну.

Руду для королевских ванн
добывают шахтёры Якýб и Ян.

Великий король на языке немецком / небесном пролаял речь.
Сонмы ангелов в форме бросали грешников в печь.
Хоры ангелов в форме его славили у престола:

Он сотворил всё! всё! всё!
Он сотворил чуму и мученье!
Он сотворил меч и мечту!

Великий король умер. Разбрелись по земле
вестники без вести, татуированные:
«Free Eden»

Freie Eden!
Libero Eden!
……………
На всех языках мира

свечение поздней осенью:
урбанистические поля
в ковше экскаватора
светится земля

на отвалах и стройках
светится земля
в коготках землеройки
светится земля

удобренная перлитом
осыпанная перламутром
соль её – белоснежные литеры
подземная утáенная премудрость

белые шарики пенопласта
прозрачные плёнки полиэтилена
желатиновые облатки
шприцы разносившие вич по венам

поставляемо тело снега
как соль выступая из ран земли
для проникающих в её недра
пусть мокрый снег любрикантом будет

о, кровь шахтёров, лопата, кирка
под автостоянкой бывшей газоном
ты так близка и так далека
в котловане на кладбище на промзоне

с раннего ýтра и дотемна
на техногенных полях
себя изблевавшая глубина
светится земля

ТЕРЯЯ ЗВЕЗДУ

в радиоактивном саду
в геральдическом небе
я видел, как зажигали октябрьскую астру.
мать держала меня на руках, я смотрел с балкона одиннадцатого этажа,
как фонарщик, поднявшись по лестнице, помахал мне рукой.
он чиркнул спичкой, и начался термоядерный синтез.
лепестки моей астры проницали мир, как рентген,
её познание было озарением; она была
иная, не такая, как все:

гораздо больше, сильнее, прекрасней, опаснее, чище, мощней, горячее.
она говорила со мной, она звала, она приказывала и требовала,
она была нестерпимо жестока, безоглядно жертвенна,
она истекала, как кровью, звёздным ветром.
она пугала меня: я предавал её.
я знал: она плохо кончит.

в радиоактивной вспышке, в ударной волне
я наблюдал катарсическую катастрофу.
не остави мене, ниже отступи от мене, вся мне прости,
мой сокровенный Господь,
ни трифтазин, ни даже аминазин
не понизил градус отчаянья, когда я наблюдал
твой гравитационный коллапс.

я больше не вижу тебя,
оттого ли, что свет
не может покинуть тебя, и ты невидим для глаз.
я больше не вижу тебя на вселенском пиру,
там, высоко.
остыв и в потоках нейтрино уплыв
останки твои
участвовать будут в создании новых планет.
тебя больше нет,
и в том месте, где ты была,
малярщик, взобравшись на лестницу, замазывает дыру.
мне же стало легко,
легко.

от собственной божественности отрекался снова и снова,
огородные пугала, до пят укрытые волосами,
уходили на волю полей,

каменные кувшинки опускались на дно озёр,
разбивались сосуды, пока шёл он тропами своих желаний среди эонов
в вечный позор.

сверху вниз сквозь него текло азотнокислое семя
в нечистый голод земли на костяницу хлебов,
сожжённых пожаром,

и завлекало киборгов и мутантов фальшивым спасеньем,
и он отдавался рыцарям тени в сортирах /
в кошмарах.

он желал быть вещью, принадлежащей какому-нибудь садисту,
наручники времени, случайный секс и безвестность,
и голод малых сих --

превыше горней славы аметиста,
сапфира высоты надежд небесных
и гиацинта кротости святых.

даже звёзды в небе умирают,
что он может сказать на прощание
огородным пугалам, каменным кувшинкам, разбитым сосудам?

вы были ошибками и свободны,
никому не нужны и прекрасны,
бесцельны и безусловны.

и сосуды себя не склеят, каменные кувшинки
не всплывут со дна, и огородные пугала, до пят укрытые волосами,
будут вечно бродить в полях.

он вдохнул и заплакал,
был воздух колюч,
была матерью ночь-простыня.

он вдохнул и заплакал:
в замочную скважину
луч проникнет и ранит меня.

жаркое-жаркое лето будет печь меня год от года,
как яблоко в духовке, но стоит меня испечь —
и стылая зима заморозит меня, как воду.

в уши мои войдут звук битвы и звук молитвы,
рёв двигателя, лязг тормозов,
но смогу ли услышать новый, опасный, как бритва,
неисповедимый зов? —

цвет фиолетовый — цадди — стеклянные колокольчики на ветру —
сине-фиолетовый — айин — в безветренном воздухе холод внезапный
и дуновенье тепла,

и облака — ламед — над озером соберутся
в образ, который напомнит мне то, что я полюблю.
и если я брошу в пруд камень — возникнет рябь.

я буду видеть, как солнце пробивается сквозь тучи,
как туман вьётся плющом по склону,
я буду видеть синий, зелёный, сине-зелёный,
я узнаю гром, пар, бьющий из-под земли, и смерч, —

он вдохнул и заплакал.

Били молнии в море, били по лицам возлюбленных,
повреждали трансформаторы, создавали помехи,
а ныне, гляди --
море, где мать заблудилась, поднимается к солнцу.
Падает свет с солнечных гор в безвременье матерей.
Горы на солнце, чтобы любить и разрушать
возлюбленному возлюбленную.
Высветлена земля насквозь лучами рентгена:
в желудке её кости динозавра, в кишках кости мамонта.
Остов её – бригантина акульих зубов.
Там и ты на самой высокой из солнечных гор
возьмёшь меня за волосы,
там и я под одеялом бессмертным и лёгким
желаю быть разрушенной
в тёмную пору любви.

Love is the Law.

Карл Маркс

отец – форма сына, в теле отца живёт сын
как сын принимает форму отца своего
так любовь принимает форму закона

много дурных богатеет, благие же в бедности страждут
на каменных скрижалях дрáкона -
смерть за кражу полевых плодов

аккадский язык на чёрной стеле мардука
если тамкар дал шамаллуму для продажи зерно
шамаллум сочтёт серебро и вернёт тамкару

если шинкарка не принимала зерно
если надитум или энтум откроет шинок
шинкарку утопят в воде надитум сожгут в огне

по закону дракóна / закону солона / закону кулона
на деревянных кирбах табличках из глины
вызревает отец в сердцевине сына

так в любви вызревает семя закона
так сын убивает отца и на матери женится
и ослепляет себя – потому что любовь

правит богами ощеренной буквой закона
потому что шинкарку утопят надитум сожгут
а шамаллум сочтёт серебро и вернёт тамкару

так сын расчленяет отца и насилует мать
так к людям что в бедности страждут обращается маркс
так революция принимает форму закона

так в любви вызревает семя и сын-слепец
больше не сын уже но сам Бог-отец
motherfucker убийца лая

это эдип который анти-эдип
выколотыми глазами в лицо закону глядит
прозирая

жарко в тот час синели цветы водосбора
сквозь лепестки проливалась вода плясали
сигнальные шашки

прежде засыпал он в далёком доме следя
за лампой ночной у которой работает мать –
шьёт ему душу белую как рубаха

во имя какой любви ты хочешь меня раздеть
чтобы лежать со мной в красном песке оврага
среди лесов

я слышал работу лопат и я знаю что в этих краях
твёрдый песок как камень как дружба
безымянных солдат

прежде просыпался он и выходил в ту дверь
за которой был сад в котором нельзя постареть
и дед его Фёдор пил молодое вино

во имя какой любви ты хочешь со мной разделить
распад этих атомов расщепление звёзд
гибель богов

я слышал работу лопат и я знаю что в этих краях
спят в воздушных могилах невидимые полки
асуры и дэвы спят

и водосбор водит свой хоровод
и как болотные огоньки –
аварийные вспышки

если люди то мёртвые, живые только деревья
среди вереска и камней
и колодцев в земле

близость к деревьям и к мёртвым
есть ещё птицы и звери
и подземные реки

есть ещё дети с глазами колодцев в земле
и старухи покрывшиеся древесной корой
нищие которым птицы приносят хлеб

но отчего я не вижу тебя
………………………………………..

я ребёнок и зверь и мертвец что подходит к тебе
вслепую нащупывая экран
между тобой и темнотой лесов

не-человеческая моя любовь
наполняет кофейню водою подземных рек
затопляет кровью из тобой нанесённых ран

звери и птицы приходят тебя спросить
как ты мог и дети с глазами колодцев в земле
поют о стране которую мы не спасли

сотворённой для нас и старухи в древесной коре
поют о предательстве и убийстве любви
нищие протягивают тебе принесённый птицами хлеб

это хлеб той земли которой теперь уже нет
это свет её принадлежащий нам
это сладчайшая из заповедей блаженств

но эту песнь этот хлеб и распавшийся свет
и теченье подземных рек и венозную кровь
и вопрос на который ты не даёшь ответ

ты не слышишь не видишь

МАТЬ, ДИТЯ И АНГЕЛ

1

– почему есть нечто,
а не ничто? –

спрашивает ребёнок у матери-
шизофренички, чья речь
в разрывах и шперрунгах
превратилась в руину.

мать молчит, но ребёнку
отвечает некто на языке
Лютера, на языке Библии
столь прекрасное что-то,
что ребёнок забыл в один миг.

2

некогда с его матерью тоже
беседовал ангел, а теперь
корчатся знаки, сжимаются
влагалища суффиксов.

облезлый туалетный бачок,
гнилой картофель, матрац
с клопами тоже вопрошали
когда-то, и им отвечали…

3

ребёнок тоже исчерпан:
дождь, понедельник,
экзема, школьная драка,
струйка крови из носа,
мать.

о чём говорить мне
когда всюду висят
бессильные, пустые
мошонки смыслов.

Когда Ивана Кузьмича коварная доска
занозой укусила вдруг струился мир как сель
и что заноза если в нём средь грязного песка
всех нас как щепки наобум несёт от сель до сель

Когда Ивана Кузьмича на кухне бутерброд
вверх колбасой на грязный пол торжественно упал
то стало всё наоборот и ангелов полёт
по кухне той сопровождал ликующий хорал

Что есть по сути бутерброд Ивана Кузьмича?
Что есть заноза что впилась в Ивана Кузьмича?
Ведь ликование и боль сияют, как свеча
страданье обжигает рот и радость горяча