Усталые

Когда нам уже за тридцать, печальней всего то, что наша любовь перестаёт быть слепой.

Душа обладает неоспоримой уверенностью, что она бессмертна.

Я совсем не рационалист. Рационален только мой разум; но что такое разум, как не жалкий, робкий свет фонаря под огромными тёмными сводами.

Чем дальше идёт развитие человека, тем сильнее растёт то, что мы называем отвращением к жизни, жизненной усталостью, отчаянием. И против этой болезни, самой тяжёлой и опасной из всех болезней, — против этой болезни до сих пор нашли только одного врача, а именно того, кто сказал, да и должен быль сказать: «Придите ко мне все трудящиеся и обременённые, и я успокою вас».

Разве лучше скучать до смерти, чем простудиться насмерть? «Нравственность» почти всегда означает то же, что и «трусость». «Я не хочу сделать её несчастной», это значит: я знаю, что она во всяком случае будет несчастна, я только сам не хочу нести за это «никакой ответственности», т. е. никаких неприятностей лично для своей особы. Девушка погибнет; пусть она лучше погибнет от скуки, — таким образом я не буду замешан в это!

Я много страдал из сочувствия к голодным; но постепенно приходишь к убеждению, что не они страдают сильнее всего.
— Кто же страдает сильнее всего? — спросила она резко.
— Те, кому живётся лучше всех, — ответил я. — У них меньше всего иллюзий.

Патриотизм — свойство оседлой жизни. Он развивается заодно с полевым хозяйством и строительным
искусством. Для землепашца вырытый плугом кусок земли имеет действительное значение, а также и вся
окружающая территория; но для кочевников имеет значение только старая поговорка: «Ubi bene ibi patria», — отечество там, где лучше живётся

— Да, патриотизм, собственно, не что иное, как потенцированное себялюбие. Люди сами себе так дороги, что они придают цену всему, что касается их, если даже это просто местечко, где они живут, или местности, связанные с ними правовыми или административными нитями.

Мужчина только тогда бывает вполне доволен сам собой, когда он знает, что им восторгается женщина.

Наши отношения имеют совершенно особую прелесть. Чувствуешь себя свободным; она не предъявляет никаких «претензий», — этих отвратительных, тяжких требований, которые любовница всегда предъявляет к любовнику; ведёшь себя, как хочешь, и не притворяешься ничем иным; тут не может быть и речи об «измене» или невнимании, поэтому не происходит и сцен, или, по крайней мере, бывают сцены совсем другого рода, чем с любовником. Свобода ведь высшее благо.

«Самоотречение» — только обман. До тридцати лет ещё можно жить и находить успокоение в мысли, что в будущем люди будут счастливее; но когда приближаешься к сорока годам, внутренний голос начинает говорить всё громче и громче: ты, ты, ты сам должен был жить!

Дружба — это самый утончённый вид эгоизма, гораздо более утончённый, чем любовь, например: люди хотят поглотить друг друга только духовно. И тем не менее, в конце концов, они всецело пожирают один другого, а остатки сваливают в груду костей. Оглянувшись назад, я вижу много обглоданных скелетов, которые я разбросал в различные стадии моей жизни; я прекрасно представляю себе, как и я тоже валяюсь в какой-нибудь груде костей.

Усталые идут к пастору.

Врач, который не в силах творить чудес, просто пустомеля. Врач, который в то же время не заботится и о душе — ничего не стоит.

Ах, как правы моралисты, предостерегающие молоденьких девушек от поживших мужчин! Каждый год должен производиться смотр мужскому поколению, и всех, кто может только испортить расу и сделать своих жён истеричками, следует закалывать и бросать в известковую яму.

Я всегда бываю растроган, когда мне приходится окончательно выбрасывать пару сапог. Эти близнецы от самого рождения и до сегодняшнего дня так верно и мирно следовали за мной, несли и поддерживали мою особу во всех её прогулках, а теперь выбрасываются просто-напросто без пенсии и орденов, — мне становится грустно на душе.

Путь веры: от ясности к ясности, от света к свету; от блаженства к блаженству.
Путь знания: от ясности к ясности, от света к свету, от отчаяния к отчаянию.

Путешественник подобен человеку, который садится на камень. Он испытывает «двойное наслаждение»:
во-первых, сидеть, во-вторых, опять встать.
Путешествие имеет два прекрасных момента; первый — подняться с багажом на палубу, второй — устав от качки и запаха машинного масла, снова сойти на землю.

Для утомлённых рассуждениями умов погрузиться в мистику так же естественно, как лугам жаждать дождя после продолжительной ясной погоды.