Arc de Triomphe

онечно, это по-варварски примитивно… но в затруднительных ситуациях именно примитив самое лучшее.

Утешает только самое простое. Вода, дыхание, вечерний дождь. Только тот, кто одинок, понимает это.

Не надо бояться быть смешным. Впрчем, для этого требуется не только мужество, но и известная непринуждённость.

Утешает только самое простое. Вода, дыхание, вечерний дождь. Только тот, кто одинок, понимает это.

В хладнокровных размышлениях можно растворить ненависть и обратить её в целеустремленность.

Тебя держит сила любви, а не человек, случайно носящий ее имя.

Кто слишком часть оглядывается назад, легко может споткнуться и упасть.

Женщина от любви умнее, а мужчина теряет голову.

Странное дело - нам всегда кажется, что если мы помогли человеку, то можем отойти в сторону; но ведь именно потом ему становиться совсем невмоготу.

Дешево только то, что носишь без чувства уверенности.

Когда умираешь, становишься каким-то необычайно значимым, а пока жив, никому до тебя нет дела.

От оскорблений можно защититься, от сострадания нельзя.

Картина, открывшаяся ему, удивительно напоминала детскую игру. Воздвигаемое здание сверкало на солнце, словно его собрали из деталей игрушечного строительного набора. Оно стояло в ажурной паутине лесов, сквозь которую просвечивало голубое небо... как вдруг в одном месте леса качнулись и соскользнувшая с них балка с человеческой фигурой на ней начала медленно опрокидываться, подобно падающей спичке, на которой сидит муха.

Дай женщине пожить несколько дней такой жизнью, какую обычно ты ей предложить не можешь, и наверняка потеряешь ее. Она попытается обрести эту жизнь вновь, но уже с кем-нибудь другим, способным обеспечивать ее всегда.

- Вера легко ведет к фанатизму. Вот почему во имя религии пролито столько крови. - Он усмехнелся, не скрывая издевки. - терпимость - дочь сомнения, Эжени. Ведь при всей важей религиозности вы куда более враждебно относитесь ко мне, чем я, отпетый безбожник, к вам. Разве нет?

«Мы рассыпались, как стеклянные бусы с порвавшейся нитки.»

«И если ты будешь меня любить в четыре часа утра, мы сделаем так, чтобы всегда было четыре часа;»

В каких-то безмерно давних прасумерках из пыли и золота. Курится фимиам перед алтарём из топаза. Громче рокочут вулканы, темнее занавес из теней, вожделения и крови, ещё совсем мал челн познания, бурливее водоворот, ярче блещет лава, сползающая на чёрных щупальцах по склонам, заливая и пожирая всё живое… И надо всем вечная, застывшая улыбка Медузы. Что ей треволнения духа — несколько зыбких иероглифов на песке времени!

Тёмный мирок любви, власть воображения — как быстро сюда можно внести свои поправки! И люди это делают. Неизменно делают сами. Старательнейшим образом они разрушают свои же мечты. Да и могут ли они иначе? Действительно, в чём их вина? Они кажутся себе красивыми, потерянными, гонимыми… Где-то глубоко под землёй находится гигантский магнит — а на поверхности пёстрые фигурки, полагающие, что они наделены собственной волей, собственной судьбой… Могут ли они иначе? И разве он сам не таков?

— В Швейцарии я однажды оказался совсем близко от немецкой границы, — сказал он. — Прямо рукой подать, неподалеку от Базеля. Одна сторона шоссе швейцарская, другая — немецкая. Я стоял на швейцарской стороне и ел вишни. А косточки сплёвывал в Германию.
— И от этого ты почувствовал себя ближе к родине?
— Нет. Никогда я не был так далек от неё.