Днем и ночью

Но еще больше был смущен сам Грищенко, когда узнал о реформе, намеченной Володей в отношении конфискованного самогона. Узнав от Володи о предстоящем уничтожении самогона, он неправильно истолковал намерения нового начальника и поэтому спросил, плотоядно хихикая:
— А закуска, товарищ начальник, е?…

Начав стрелять, не забудь остановиться.

Как все люди, они лучше помнили собственный вымысел, чем действительные события.

Эгоизм восемнадцатилетнего здоровяка мешал Володе проникнуться сочувствием к болезням пожилого человека. Он не верил в существование катара желудка, диабета и камней в почках.

Кошки и собаки, не любя друг друга, обыкновенно живут под одной крышей.

Глаза их заблестели, когда они заговорили о футболе, ибо нет на свете таких болтунов, сплетников и фатазёров, как любители футбола.

Разруха лишила Виктора Прокофьевича необходимых ему лекарственных трав и снадобий. Но с прекращением траволечения здоровье его не ухудшилось. Объяснение этому нужно искать в явлении, отмеченном многими наблюдательными людьми: болезни, лишенные в суровую эпоху войны и голода того внимания, забот и ухода, которыми их обычно окружают, зачахли, захирели и потеряли былую власть над человеком.

Всё это проводило такое сильное впечатление, что всякому, кто видел этого человека, хотелось немедленно ему сдаться.

Агент знает и видит всё, но никто не знает и не видит агента.

Потеряв свободу, они потеряли индивидуальность.

Он сказал это так искренне и горячо, как может сказать только человек, взятый под стражу.

Мы с вами сегодня как нитка с иголкой: куда вы — туда я, куда я — туда вы.

В звуке милицейского свистка заключалась магическая сила, подчиняться которой одессит привык издавна.

Хорошо стреляет тот, кто стреляет последним.

"... Ничего нет легче, чем убедить человека заняться сочинительством. Как некогда в каждом краманьонце жил художник, так в каждом современном человеке дремлет писатель. Когда человек начинает скучать, достаточно легкого толчка, чтобы писатель вырвался наружу..."

Каждый из нас считает себя очень обязанным другому: я — за то, что он не выстрелил в меня когда-то из манлихера, а он — за то, что я вовремя его посадил.

Ему была ясна его задача. Вид первого трупа, который ему пришлось осматривать, глубоко потряс его. Это не был страх перед мертвецом. Это было негодование и острое сознание чужого человеческого горя. „Люди, только что освобождённые революцией, не должны умирать от руки убийц”, — сказал он себе. Он должен помочь трудовым селянам сбросить с себя последнее иго — бандитизм.

Ваша карточка мне знакома. Не запомню только, из какого она альбома.

Всё в жизни временно и всё, чем мы располагаем в этом мире, по существу, находится у нас во временном пользовании.