Острова и капитаны. Наследники

Любви не научишь.

— У Андрея это любимая шутка — на посошок бутылку красть…

В заколоченный дом не достучишься.

Остап Бендер тоже чтил Уголовный кодекс… Но тебя держит в рамках не совесть, не боязнь кого-то обидеть, а один страх. Точнее, благоразумие (это не так обидно)… Когда этот… это благоразумие однажды не сработает, когда тебе покажется, что можно действовать безнаказанно, ты и загремишь… На этом все гремят. Не только прирожденные преступники, а вообще эгоисты.

От чужой мудрости всегда толку мало... если своей дефицит.

— Написано, наверно, хорошо, но читать он, по-моему, не умеет.
— Почему? — удивился Егор. — Нормально читает.
— Ну, я не могу объяснить… Но мне кажется, он слишком какой-то уверенный. По-моему, когда человек свою повесть многим людям читает, он волноваться должен. А здесь — будто чужое декламирует…

— Не хватало еще, чтобы мне о нем письма на работу посылали. Сейчас есть в школах такая мода.

А есть не жулики и не грабители. Вроде бы… Они благопристойны и даже занимают посты. Но главное для них — не работать, а хапать. Причем часто работают неплохо — чтобы лучше хапать. Чтобы иметь …

Плохо ему или хорошо, человек должен знать ...

Иногда совести уже нет, а угрызения её ещё остались.

А шофер сошел с подножки и стал закуривать. И сообщил:
— Вы уж извините, я пединститутов не кончал. Давить детей меня не учили...

Егор всмотрелся в решительное лицо Олега. Может, этому парнишке тоже нравилось, когда ему подчиняются? Может его, как и Егора, сладко щекотали чужое бессилие и покорность?
А зачем? Почему от этого радость? Природа человеческая такая? Но не у всякого же человека… У того, кто сильный?

Русские моряки не знали еще всего коварства здешних тайфунов. Не ведали, что оказались в самой середине бури, в так называемом «глазе урагана». Чудовищные вихри тайфуна движутся по кругу, оставляя в центре небольшой участок — «глаз», или «око», — где ветра нет, лишь толчея непомерных волн. Однако тайфун весь, целиком, сдвигается над океаном. Перемещается и его центр. И краткий штиль настигает мореходов перед переменой сокрушительного ветра…»

... всегда в жизни следует надеяться на лучшее, без того не прожить в неласковом мире.

Но мать говорила с рыхлой крашеной дамой в атласных штанах и отмахнулась: «Не перебивай, Горик, потом…»
И парус увял, а Горик смутно ощутил, догадался в душе, что сказки, красота, открытия — все, что видишь в дальней дороге, — хороши тогда, когда можешь этим поделиться с другими.

— Ну, поэт из меня... как весло из кочерги...

Вот так люди и расплачиваются за один подленький шаг… Судьба.

Нет страшнее муки, когда отвечаешь за многих людей, а помочь им в страшной работе и риске не можешь…

Это были люди, которых престарелый адмирал Ханыков не хотел пускать в экспедицию, полагая, что русский мужик не способен ходить на кораблях дальше Маркизовой лужи и для кругосветного вояжа надобны англичане. А мужики эти, за год плавания вздохнувшие от казарменной жизни, позабывшие про линьки и зуботычины, коими обильна была кронштадтская жизнь, окрепшие и осмелевшие душами, были теперь лучшие в мире матросы — Крузенштерн верил в то несокрушимо…

— Бутакова, — тихо сказал Венька и побледнел. — Ты смотрела недавно по телевизору фильм «Большой вальс»?
— Ну… и что?
— Старый фильм, еще до войны шел… И вот тогда моя бабушка (она еще молодая была) одной своей подруге… такой же, как ты… это кино похвалила. В разговоре… И отсидела бабушка три года за пропаганду буржуазного искусства. Сколько ты мне определишь? За то, что сослался на статью в словаре?