Свеча горела

И ныне легко мне, под лампой устроясь, Найти карандашные эти пометки И вдруг прочитать их, как связную повесть. Любую страницу заветного тома Откроешь - и дома.

Андрей Анпилов

Я сейчас буду говорить о своём любимом поэте – Борисе Пастернаке. Внешние обстоятельства не дают мне затопить вас в стихах – и, может быть, оно и к лучшему. Вместо общих мест, которые по сути верны, но из-за частого повторения стали бессмысленны, я попробую написать о моём личном пастернаковском. Будет капельку откровенно и немного пространно.

Для начала объясню, почему обсуждаемых стихов будет всего несколько – а ведь в моём сборнике 416 страниц. Поэзия Пастернака настолько плотная и сложная, что, если кто-то может потреблять и осмыслять его стихи пачками, то он – киборг. Или гений. Или студент перед экзаменом.

Если серьезно, то сложность Пастернака мне видится в двух свойствах: словесные изыски (неожиданные сравнения, аллитерация – филологи поправят в терминах) и многомерность (слияние бытового и философского планов, например). Первое – захлебнуться в рычащих или звенящих звуках, выдать немыслимое и единственно верное сравнение, зашаманить ритмом. Второе – написать о своей частной любовной драме так, что не только каждый себя в ней узнает, но и всё мироздание отразится в ней как в капле воды (простите за банальность, но других слов не подберу). А еще можно включить в эту пирамиду смыслов другие «блуждающие сны» - Пушкина, Шекспира, Шопена, Бетховена.

В эволюции своего творчества Пастернак движется от первой языковой сложности ко второй смысловой. Если в молодости он мог затеять целое стихотворение только ради одной удачно найденной строки, то поздние стихи почти аскетичны, но неподъемны для беглого восприятия. Ну и все помнят знаменитую цитату о простоте.

Эти два свойства поэзии Пастернака мешают не только обычному читателю проглотить залпом весь сборник, они мешали самому поэту – его выступления не имели особого успеха, потому что воспринять эти стихи на слух сложно.

Я лично вживую слушала Пастернака в исполнении Сергея Юрского и Аллы Демидовой. Юрский пошёл по пути наименьшего сопротивления и сосредоточился на ранних, самых напевных произведениях. Демидова, на мой скромный вкус и судя по реакции зала, не преуспела вовсе. Слишком сложно.

Итак, вступление закончилось, спасибо, что вы еще с нами. Приступаем к стихам.

Моей дочери полтора года, она учится говорить, я учусь быть мамой (а не только обслуживающей функцией «мыть-кормить»).

Стихотворение «Я мог их позабыть», часть вторая. Материнское сердце находило утешение в авторитетном мнении поэта: дети должны начинать говорить в два года. А еще я вспомнила о сладкой жути детского воображения – розовые зайчики нужны, но еще больше нужны страшилки, потом – романтические страдания, затем – родимый экзистенциальный ужас. И ничего ненормального в этом нет, без инъекции безумия и боли могут получиться пластмассовые куклы, а не поэты.

Другой мир детства – «Вальс с чертовщиной». Его прекрасно исполняет Камбурова, послушайте при случае.

Сейчас, читая сборник, я обнаружила, что цикл «Я мог их позабыть» в целом совершенно о другом – о потере своего лица в толпе, о духовном обнищании. Годы написания – 1917-1922. Страшные годы. Но не будет святотатством поставить несколько строк личным девизом против инстаграмма головного мозга.

Когда я, будучи взрослой, открыла для себя классическую музыку – ненавистные уроки фортепиано не в счет, то своеобразным ключом послужили стихи «Опять Шопен не ищет выгод…», «Музыка», «Во всём мне хочется дойти…». И опять магия сжатого в стихи пространства – я ходила, бухтела себе под нос эти строки и расшифровывала с помощью их музыку. Только оторвусь, так снова возвращаюсь на новый виток – настолько стихи неисчерпаемы.

Маленькое чудо – когда неуклюжее числительное превращается в музыкальную фразу, фортепианный раскат.

Знаменательно то, что Пастернак долгое время серьезно занимался музыкой, и это не только дало ему мастерство в звуковом решении стиха, но и подарило свободу в обращении к темам великих композиторов – Шопена, в первую очередь. Кто-то вставляет ссылочку на другого писателя, а Пастернак – на Шопена. И это прекрасно, конгениально.

Пастернак и война – понятия несовместные, поэтому блок его военных стихов я обхожу стороной. Они искренни по-человечески, но не гениальны. В этом нет вины Пастернака – он самый целостный поэт после Пушкина, войны не может быть в его миротворчестве. О войне напишут другие.

Интересно, что «мирные» стихи Пастернака были востребованы и в окопах, и в лагерях. Они несли в себе нормальную жизнь в предельно сжатой форме, люди повторяли их, возвращались мысленно в мир своей юности, книжек и чашек под абажуром. То есть стихи прошли испытание холодом и голодом.

Кризис веры. Веры в Бога, в божественную сущность, в космический Дух или вселенскую справедливость – как хотите.

Пастернак знал об этом всё.

Крёстный путь от «Рассвета» и «Рождественской звезды» через «Иней» к надчеловеческому «Августу».

Позволю себе цитату из Монтеня:

«… вся мудрость и все рассуждения в нашем мире сводятся, в конечном итоге, к тому, чтобы научить нас не бояться смерти».

В «Августе» Пастернак победил смерть.

«Рождественская звезда» решает другую насущную проблему – что есть христианский мир. Не только пышные богослужения и аскеза, но и детские сказки, полёт фантазии, даже «Гарри Поттер». Внимание к человеку, торжество гуманистической традиции – на смену беспощадному Ветхому завету. Может быть, «Звезда» - это даже оправдание всех еретиков. И оправдание моего неприятия обрядничества.

Вопрос веры неотделим У Пастернака от природы. Природа является первым и самым естественным храмом. Через любовь к природе можно прийти к любви к Богу. Вот пишу сейчас эти слова и вижу их банальность. Читайте Пастернака. Обязательные школьные «Уже в полях белеет снег» могу воспитать чувство природы у детей (хотя сомневаюсь). Взрослым нужен Пастернак. «Когда разгуляется», «Бабье лето».

Сложное построение – природа доказывает существование божественного и в то же время строит карту внутренних переживаний поэта (овраги, шумы, августовское начало увядания в «Бабьем лете» - это страшноватое предчувствие).

***

А вот теперь я поругаю попавший в мои руки сборник. Там нет двух стихотворений:

• любимого Николаем Цискаридзе «Художника». А без этого цикла тему творческого (человеческого?) призвания раскрыть невозможно, что, к прискорбию, сокращает мою рецензию (шучу).
• любимой мною «Второй баллады». Я прожила под нее дождливое лето 2011 года и искренне считаю самым-самым стихотворением.

  Пора заканчивать. Все дожившие до конца сего опуса уже поняли, что я очень люблю Пастернака. Как советовать то, что любишь всем сердцем? Да еще и такое интимное, как поэзия? Как её вообще читать - не в метро же по дороге на работу?

  Давайте я воспользуюсь лазейкой во внешних обстоятельствах и приведу «Вторую балладу», злостно (или к счастью?) пропущенную в моем сборнике:

  На даче спят. B саду, до пят

Ревет фагот, гудит набат. На даче спят под шум без плоти, Под ровный шум на ровной ноте, Под ветра яростный надсад. Льет дождь, он хлынул с час назад. Кипит деревьев парусина. Льет дождь. На даче спят два сына, Как только в раннем детстве спят.

Я просыпаюсь. Я объят Открывшимся. Я на учете. Я на земле, где вы живете, И ваши тополя кипят. Льет дождь. Да будет так же свят, Как их невинная лавина... Но я уж сплю наполовину, Как только в раннем детстве спят.

Льет дождь. Я вижу сон: я взят Обратно в ад, где всё в комплоте, И женщин в детстве мучат тети, А в браке дети теребят. Льет дождь. Мне снится: из ребят Я взят в науку к исполину, И сплю под шум, месящий глину, Как только в раннем детстве спят.

Светает. Мглистый банный чад. Балкон плывет, как на плашкоте. Как на плотах, кустов щепоти И в каплях потный тес оград. (Я видел вас раз пять подряд.)

Спи, быль. Спи жизни ночью длинной. Усни, баллада, спи, былина, Как только в раннем детстве спят.

Его отец был крупным художником-академиком, мать - выдающейся пианисткой. В доме запросто бывали Толстой, Скрябин, Серов, Ге. Из окна кухни можно было наблюдать за работой скульптора Паоло Трубецкого.

Из книги Зои Маслениковой "Портрет Бориса Пастернака": "Его старомосковские, богатые модуляции голоса были насыщены свободными, барскими интонациями. Говорил он громко и непринуждённо. Его текучий поток речи нёс с собой и крупицы тут же рождавшихся афоризмов: "Нельзя быть в искусстве жар-птицей, а в быту - мокрой курицей". Или: "Лучше быть талантливой буханкой чёрного хлеба, чем талантливым переводчиком". Он мог быть сам жаден на похвалу и несоразмерно за неё благодарен, когда она свидетельствовала о понимании и том, что его работа находит глубокий отклик в собеседнике. Но не прощал фальши преувеличения. Он резко рассорился со своим другом Б.Н.Ливановым, когда тот на людях стал превозносить его. "Я не лягушка, чтобы меня раздувать" - негодовал он."

Честно скажу, Пастернак не самый любимый мой поэт. Мне нравится лишь более поздняя его поэзия, в которой, на мой взгляд, проявляется красота сочетания мелодичности и содержания. Стихи Пастернака невероятно певучи, и поэтому они легко ложатся на музыку. В своих поздних стихах Пастернак становится более откровенным и искренним в своих переживаниях. И, даже, природа оживает и приобретает черты полноправного персонажа.

Тишина

Пронизан солнцем лес насквозь. Лучи стоят столбами пыли. Отсюда, уверяют, лось Выходит на дорог развилье.

В лесу молчанье, тишина, Как будто жизнь в глухой лощине Не солнцем заворожена, А по совсем другой причине.

Действительно, невдалеке Средь заросли стоит лосиха. Пред ней деревья в столбняке. Вот отчего в лесу так тихо.

Лосиха ест лесной подсед, Хрустя обгладывает молодь. Задевши за её хребет, Болтается на ветке жёлудь.

Иван-да-марья, зверобой, Ромашка, иван-чай, татарник, Опутанные ворожбой, Глазеют, обступив кустарник.

Во всём лесу один ручей В овраге, полном благозвучья, Твердит то тише, то звончей Про этот небывалый случай.

Звеня на всю лесную падь И оглашая лесосеку, Он что-то хочет рассказать Почти словами человека.

И, конечно, совершенно отдельной темой идут стихотоворения из "Доктора Живаго". Они не могут не тронуть, потому что задевают душу.

Гамлет

Гул затих. Я вышел на подмостки. Прислонясь к дверному косяку, Я ловлю в далёком отголоске, Что случится на моём веку.

На меня наставлен сумрак ночи Тысячью биноклей на оси. Если только можно, Авва Отче, Чашу эту мимо пронеси.

Я люблю Твой замысел упрямый И играть согласен эту роль. Но сейчас идёт другая драма, И на этот раз меня уволь.

Но продуман распорядок действий, И неотвратим конец пути, Я один, всё тонет в фарисействе. Жизнь прожить - не поле перейти.