Июль 41 года. Навеки — девятнадцатилетние

"... Люди по размерам события судят о его причинах: огромное событие, значит, и причины такие, что не могло этого события не быть. А может, все проще? Сделать доброе дело для всех людей, тут многое нужно. А напакостить в истории способна даже самая поганая кошка..."

Сорвали плащ-палатку, заменявшую вход, наспех переворошили сено на нарах, оглянулся Третьяков напоследок, и так вдруг жаль стало кидать эту тесненькую их землянку, словно с ней что-то от души отрывал. На фронте всегда так: место, где с тобой ничего не случилось, кажется уже особенно надёжным.

Третьяков слушал его, сам говорил, но вдруг странно становилось, словно всё это происходит не с ним: вот они сидят под землёй, пьют чай, ждут часа. И на той стороне, у немцев, тоже, может быть, не спят, ждут. А потом как волной подхватит, и выскочат из окопов, побегут убивать друг друга… Странно все это покажется людям когда-нибудь.

Потом они ехали на телеге, и близко над лицом качались звезды. И мир был беспределен. Что — космос, иные миры!.. Беспределен только один мир: детство. И жили в этом мире бессмертные люди: он, мама, отец. А Ляльки тогда ещё не было на свете.

Ничто так не похоже на ложь, как сама правда.

Здесь война грохочет только в кино. И мальчишки после кино бегают с палками-ружьями. А там, где фронт прошёл, там уже и дети не играют в войну.

— С-сволочи! Кто воду налил?
Грохнул хохот. Китенев ладонью вытирал слезы:
— Не будешь жадней всех. Другому наливаю — он её уже глазами пьёт. Тебе по правилу вообще бы не давать. Вот у нас в обороне порядок был чёткий: четыре стакана нальют, в трех — спирт, в одном — вода. Где что налито, знает кто наливал. Подняли. Выпили. Ни за что по лицам не различишь, кому что досталось. А этот интеллигентный очень: от воды кашляет.

Чем ближе к опасности, тем человек свободнее душой.

А что ж, сделать доброе дело для другого человека — это тоже стоит испытать.

Мать однажды в отчаянную минуту сказала ему: «Ты не понимаешь, что значит в наши дни взять к себе жену арестованного. Да ещё с двумя детьми. Ты не понимаешь, каким для этого надо быть человеком!..»

— Себя-то не жаль? — спросила проводница и глянула на Третьякова, сощурясь. — А мне вас вот таких жалко. Всю войну вожу, вожу и все в ту сторону.

Это уж всегда так, неуверенность в приказе рождает ещё большую неуверенность в исполнении.

Зачем погибли люди? Зачем гибнут ещё? Ведь кончена война, кончена. И уже не изменить это: победили мы. Но вот оттягивают час своей гибели те, кто её начал, и ещё вышлют они к фронту не одну дивизию, и пехотную и танковую, и люди убивают друг друга, и погибают, и скольким ещё погибнуть суждено.

Страшно подумать, сколько всего было за эти годы. И это ещё он в сорок первом году не воевал. Из тех, кто воевал тогда, мало сегодня осталось. Вот их, погибших в сорок первом, когда все рушилось, особенно жаль. Ведь они даже издали не увидели победы.

Уносилaсь нaзaд дорогa, зaволaкивaлaсь известковой пылью. Третьяков рaзвернул шинель, зaкинул им зa спины. Нaкрытые ею от ветрa с головaми, они целовaлись кaк сумaсшедшие.

-- Остaнься! -- говорилa онa.

Сердце у него колотилось, из груди выскaкивaло. Мaшину подбрaсывaло, они стукaлись зубaми.

-- Нa денек...

И знaли, что ничего им кроме не суждено, ничего, никогдa больше. Потому и не могли оторвaться друг от другa.

Из-за стекол очков с широкого мужского лица смотрели на Третьякова детские глаза, в которых время остановилось.
Они смотрели на него из той жизни, когда все они еще были бессмертны. Умирали взрослые, умирали старые люди, а они были бессмертны.

- У тебя есть что-нибудь под шинелью?
- Есть.
- Что?
- Душа.

Живые всегда виноваты перед теми, кого нет.