A Mother's Reckoning: Living in the Aftermath of Tragedy

Лучший способ уничтожить веру в то, что люди с психическими заболеваниями жестоки, – это помочь им, чтобы они не были жестокими.

Если бы я только подумала, что с ним происходит что-то серьезное, я бы горы свернула, чтобы это исправить. Если бы я знала о сайте Эрика, или об оружии, или о депрессии Дилана, я бы действовала по-другому. Но, судя по тому, что я знала, я вела себя как самый лучший родитель для того ребенка, которого знала, а не для того, каким он стал без меня.

Я любила его, когда сжимала его пухлую ручку по пути из детского сада в магазин за замороженным йогуртом, когда в тысячный раз читала ему «Кто живет в моем кармане?» доктора Сьюза, когда отстирывала пятна травы с его маленькой формы Малой лиги, чтобы он мог надеть ее на следующий день. Я любила его, когда мы с миской попкорна смотрели вместе «Полет Феникса» за месяц до его смерти. Я все еще любила его. Я ненавидела то, что он сделал, но я все еще любила моего сына.

Сын помолчал, потом мягко сказал: «Просто знай, что я ухожу в лучший мир. Эта жизнь никогда мне особенно не нравилась…»

Возможно, вообще нельзя вырастить детей, ни о чем не сожалея. Но после того, как твой ребенок стал убийцей и покончил с собой, вина и сомнение в правильности своих решений становятся твоими постоянными неприятными спутниками.

Было много дней, когда умереть казалось легче, чем жить. Мы все втроем говорили о смерти, прахе, эпитафиях, смысле жизни. Том сказал, что его последними словами будут: «Слава Богу, все кончилось».

Колумбайн — это не проблема оружия или издевательств в школе, это прежде всего пятнадцать человек, которые погибли,и двадцать четыре человека, которые получили травмы, порой неизлечимые.

Как можно сказать: «Простите, мой сын убил вашего ребенка»?

В то время, как каждая мать в Литтлтоне молилась о том, чтобы ее ребенок был в безопасности, мне пришлось молиться о том, чтобы мой сын умер, не причинив вреда кому-нибудь другому.