Цитаты из книги Желтая стрела

- Запомни, когда человек перестает слышать стук колес и согласен ехать дальше, он становится пассажиром. - Нас никто не спрашивает, согласны мы или нет. Мы даже не помним, как мы сюда попали. Мы просто едем, и все. Ничего не остается. - Остается самое сложное в жизни. Ехать в поезде и не быть его пассажиром.

Чай всегда он пил с легким отвращением, словно целовался с женщиной, которую уже давно не любит, но не хочет обидеть невниманием.

Всё дело в том, что мы постоянно отправляемся в путешествие, которое закончилось за секунду до того, как мы успели выехать.

Прошлое - это локомотив, который тянет за собой будущее. Бывает, что это прошлое вдобавок чужое. Ты едешь спиной вперед и видишь только то, что уже исчезло. А чтобы сойти с поезда, нужен билет. Ты держишь его в руках, но кому ты его предъявишь?

Тот, кто отбросил мир, сравнил его с желтой пылью. Твое тело подобно ране, а сам ты подобен сумасшедшему. Весь этот мир - попавшая в тебя желтая стрела. Желтая стрела, поезд, на котором ты едешь к разрушенному мосту.

Нормальный пассажир никогда не рассматривает себя в качестве пассажира. Поэтому если ты это знаешь, ты уже не пассажир. Им никогда не придет в голову, что с этого поезда можно сойти. Для них ничего, кроме поезда, просто нет.

Нужен ключ, а он у тебя в руках- так как ты его найдёшь и кому передашь?

-Я вспомнил, - сказал он. - "Желтая стрела"-это поезд, который идет к разрушенному мосту. Поезд, в котором мы едем.

Тишина была похожа на пшенку в его миске-она была такой же густой и вязкой; она деформировала голоса, которые звучали на ее фоне отрывисто и истерично.

Вроде ничего особенного и не произошло. Как меня зовут, я знал, из какого я купе – тоже. Но это как будто был совсем не я. Я себя очень странно чувствовал – словно есть разница, в каком вагоне ехать. Словно у всего происходящего появилось бы больше смысла, если бы скатерть в ресторане была чистой. Или если бы по телевизору показывали другие хари, понимаешь?

Когда человек перестает слышать стук колёс и согласен ехать дальше, он становится пассажиром.

Лететь было удивительно легко — сил на это уходило не больше, чем на ходьбу. Они поднимались выше и выше, и скоро все внизу стало просто разноцветными квадратиками и пятнами.

Шестипалый повернул голову к Затворнику.

— Куда? — прокричал он.

— На юг, — коротко ответил Затворник.

— А что это? — спросил Шестипалый.

— Не знаю, — ответил Затворник, — но это вон там.

К счастью путь только один <…> найти во всем этом смысл и красоту и подчиниться великому замыслу. Только потом по-настоящему начинается жизнь.

- Приятного аппетита, - сказал он, улыбнувшись. - Да бросьте вы, - сказал Андрей. - Что это вы такой мрачный? - удивленно спросил сосед. - А вы чего такой весёлый? - Я не весел, - ответил сосед, - я радостен. - Ну и я тоже, - сказал Андрей,- не мрачен, а задумчив. Сижу и размышляю.

— Одноглазка, — сказала крыса и вильнула неприлично голым хвостом.

— Шестипалый, — представился Шестипалый и спросил: — А почему ты Одноглазка, если у тебя оба глаза в порядке?

— А у меня третий глаз раскрыт, — сказала Одноглазка, — а он один. В каком-то смысле все, у кого третий глаз раскрыт, одноглазые.

За областью социума находится великая пустыня, а кончается все Стеной Мира. Возле нее ютятся отщепенцы вроде нас.

— Понятно. Отщепенцы. А бревно откуда взялось? В смысле то, от чего они отщепились?

— Ну ты даешь… Это тебе даже Двадцать Ближайших не скажут. Тайна веков.

— Н-ну, хорошо. А что такое тайна веков?

— Закон жизни, — ответил Шестипалый, стараясь говорить мягко. Ему что-то не нравилось в интонациях Затворника.

— Ладно. А что такое закон жизни?

— Это тайна веков.

— Тайна веков?