Опустошитель №17, 2015, Бойня

В номере, как мне показалось, только повесть Заньковского заслуживает внимания. Поэтому о ней и напишу.

«Метаорнаменты электричек» Антона Заньковского: Петербург как текст в эпоху «сингапурства»
Произведение Антона Заньковского — это сложный, многослойный текст-лабиринт, который трудно однозначно классифицировать. На стыке философского эссе, автобиографического фрагмента и поэтической прозы Заньковский создаёт собственную эстетическую и метафизическую систему, где ключевым понятием становится «метаорнамент» — подвижный, живой узор бытия, противостоящий тотальной упорядоченности современного мира.
Генеалогия текста: между Белым и андеграундом
Стилистически и содержательно проза Заньковского наследует двум мощным традициям русской литературы.
Прежде всего, это традиция русского модернизма и «орнаментальной прозы». Наиболее очевидное сравнение — с Андреем Белым и его романом «Петербург». У Заньковского, как и у Белого:
Город — вибрирующее, почти одушевлённое пространство, пронизанное смыслами и ритмами.
Сам текст строится как сложный орнамент, где звук, ритм и повтор важнее линейного сюжета.
Высокая философия и мистика растворены в бытовой, зачастую низовой, реальности.
Само название и лейтмотив «орнаментов электричек» — прямая отсылка к беловской поэтике городских ритмов, трамвайных путей и перекрёстков.
Вторая линия — это позднесоветский и постсоветский литературный андеграунд. Здесь прослеживается сходство с:
Сашей Соколовым («Школа для дураков»): лирический поток сознания, размывание границ между реальностью, памятью и галлюцинацией, поэтизация мира маргиналий.
Венедиктом Ерофеевым («Москва — Петушки»): образ героя-интеллектуала, находящегося в перманентном состоянии духовного/алкогольного поиска; сшивание высоких культурных кодов с вульгарным бытом; путешествие на электричке как центральная метафора жизненного пути.
Заньковский синтезирует эти традиции, добавляя к ним мощный пласт западной эзотерической и интеллектуальной прозы. В тексте ощутимо влияние:
Густава Майринка с его атмосферой оккультного Прага и алхимическими поисками.
Умберто Эко («Маятник Фуко») — в ироничной игре с конспирологией, тайными обществами и эрудицией, превращённой в художественный метод.
Ключевые оппозиции: Орнамент vs. Сингапур
Сердцевина мировоззрения Заньковского — диалектика двух начал:

• «Орнаментальное» начало: живое, хаотичное, аутентичное. Это — фактура старого Петербурга с его гниющими дворами-колбами (Васильевский остров), коммунальными лабиринтами (Демутов трактир, дом Мурузи), призраками истории (Гиппиус, Пушкин), мистическими башнями (грифонов, дозорные). Это мир «старух-ветошниц», таскающих за собой мешки «священного хлама» — последний бастион подлинности. Даже социальные явления — безбилетники, кочующие по вагонам, или ночные обитатели платформ — видятся автору элементами прекрасного и сложного подвижного узора.
• «Сингапурское» начало: стерильное, технократическое, тотально упорядоченное. «Сингапур» у Заньковского — это глобальная метафора мира белых стен, бесшумной техники, дезинфекции и подавления любой случайности. Это мир без «рухляди», пыли, истории и личной судьбы, где всё подчинено регламенту и принципу «ауры впадин против гладких поверхностей».

Герой-повествователь — вечный маргинал, бродяга-теолог, участник таинственной «Организации» — сознательно выбирает сторону «орнамента». Его скитания по съёмным комнатам, кладовкам, башням и электричкам — не просто следствие бедности, но форма духовного сопротивления, эстетический и экзистенциальный жест. Его жизнь — это перформанс свободы, осуществляемый в интерьерах большого города.
Поэтика фрагмента и антропология Петербурга
Заньковский не строит повесть в классическом понимании. Его текст — это коллаж из фрагментов, напоминающий дневник или серию расширенных философских афоризмов. Каждый эпизод — встреча с очередным «орнаментом»:
Орнамент институтской жизни («пиджачный орнамент докторов наук», «арабеска молитвенных сарацинов»).
Орнамент любовных связей с их разной фактурой: болезненно-одухотворённая Хилпа, демонически-плотская Бэла, призрачная Юлия Домна.
Орнамент сожительств с эксцентричными соседями: православный инженер Иоанн, алхимик Святозар, «кришнаит-карлик».
Через эти фрагменты автор создаёт уникальную антропологию петербургского бытия. Его Петербург — это не парадный фасад, а совокупность «косых линий», подворотен, чердаков и коммунальных кухонь, где продолжается подлинная, нестилизованная жизнь духа и тела.
Заключение: текст как последний бастион
Проза Антона Заньковского — значительное и узнаваемое явление в современной русской литературе. Это текст, который отказывается от нарративных условностей в пользу создания плотной, дышащей смысловой ткани. Он продолжает линию русского литературного модернизма, но говорит на актуальном языке, предлагая не политическую или социальную, а эстетическую и метафизическую критику глобализированного мира.
В конечном счёте, сам текст Заньковского и становится тем самым «орнаментом» — последним бастионом живого, сложного, непредсказуемого человеческого опыта. Это не просто описание борьбы, но акт сопротивления «сингапурству» средствами литературы, где каждый образ, каждая ритмическая фраза — это жест свободы, «сладкий спелый риск» в мире, стремящемся к тотальной управляемости.

17 номер журнала Опустошитель проглочен.
Как и прежде считаю, что данный журнал является смелой площадкой для столкновения взглядов/мнений, и просто отличных статей на заданную тему.
Что больше всего понравилось - это без сомнения триплет Климова о кино, как всегда на высшем уровне. В данную статью вошли три фильма наиболее точно и полно соответствующие тематике данного выпуска.

• Отвращение маникюрши

«Отвращение» («Repulsion», режиссер Роман Полански, 1965).

• 117,216 кадров убийства

«Короткий фильм об убийстве» («Krotki film o zabijaniu», режиссер Кшиштоф Кеслевский, 1988).

• Блуждание с зажмуренными глазами

«Иди и смотри» (режиссер Элем Климов, 1985).

Думаю, что все фильмы, при изрядном интересе, можно скачать в интернете, искать в магазине видимо данное кино не стоит.

Луи-Фердинанд Селин. Бойня - из раздела мертвый текст, выматывает своей деградацией, тупизмом войны, абсурдом и осквернением человечности всем скотством человека.
Некоторое время чтения меня несколько прогибали (не читать) от осознания, что это отрывок, и, тем, что текст в своем описании утробно навязчив в обрисовывании идиотии войны, словом не просто, правда есть в тексте интрига - какой же все таки пароль?

Статьи в рубрике - extremum на любителя, вообщем больше не столько рассуждения самих авторов как то произвели на меня впечатления, сколько некоторые исторические моменты.

проза
Антон Заньковский. Институт богословия - вот вещь которая меня абсолютно засосала, единственный облом - это провальное окончание, словно автор встал, вышел и захлопнул дверь, в комнате возник и повис конфуз, и молчание.

В целом данный выпуск менее концептуальный, чем предыдущий 16 номер, да и слабее, на мой взгляд.