Цитаты из книги Blumen für Algernon

Язык порой вместо того, чтобы соединять, становится барьером.

Меня совершенно перестало заботить, что он думает обо мне... да и не только он. Времени больше нет.

Если нехочешь остаться ребенком навеки, нельзя ждать подсказок от других. Ты долженнайти решение в себе самом.

Неужели он боится увидеть Бога? Или он боится не увидеть ничего?

Замкнутый на себе мозг не способен дать окружающим ничего, только боль и насилие.

Разум — величайшее приобретение человечества! И все же слишком часто погоня за знаниями подменяет поиски любви. Я дошел до этого совсем недавно. Предлагаю рабочую гипотезу: человек, обладающий разумом, но лишенный способности любить и быть любимым, обречен на интеллектуальную и моральную катастрофу, а может быть, и на тяжелое психическое заболевание.

Я знаю то, чего вы все не заметили: голые знания, не пронизанные человеческими чувствами, не стоят и ломаного гроша.

Интересно, сколько загадок остались нерешенными только из-за того, что ученые или слишком мало знали, или слишком верили в себя и возможности управления процессом созидания?

Я вспомнил хозяйку дома — женщину с багрово-красной родинкой в поллица, заику-учителя, добрую директрису, молодого психолога с усталым лицом. Как они нашли дорогу сюда, чтобы посвятить себя служению этим молчаливым умам? Подобно парню, державшему на руках младшего собрата, каждый из них нашел смысл жизни в том, чтобы отдать часть ее обделенным жизнью.

Познание самого себя включает не только прошлое, но и будущее, не только те места, где я был, но и те, где буду. Я не только некто, но и способ существования этого некто — один из многих способов, и мне необходимо не только знание той дороги, по которой я иду, но и всех возможных дорог.

Совсем недавно люди смеялись надо мной… А теперь сам присоединился к их веселому хору. И от этого больнее всего.

Я говорю на двадцати живых и мертвых языках, я — гениальный математик, я сочиняю фортепианный концерт, который навеки оставит мое имя в памяти человечества. Как сказать ему? До чего же глупо выгляжу я, наверно, со стороны, сидя в занюханной парикмахерской и надеясь, что отец погладит меня по голове и скажет: «Хороший мальчик»… Как сияли его глаза, когда я научился завязывать шнурки и застегивать рубашку… За этим я сюда и пришел, но понял, что не получу ничего.

Язык, выразился он, иногда вместо дороги превращается в барьер.

Может, страх и тошнота уже не море, в котором тонут, а всего лишь лужа, криво отражающая прошлое? Я свободен?

Раньше меня презирали за невежество и тупость, теперь ненавидят за ум и знания. Господи, да чего же им нужно от меня?

Все было прекрасно, пока они могли смеяться надо мной и чувствовать себя умниками за мой счет, но теперь они оказались ниже кретина, над которым вдоволь поиздевались в свое время. Удивительным ростом своих способностей я заставил их «я» сильно уменьшиться в размерах и вытащил на свет божий все их недостатки. Я предал их, и за это они возненавидели меня.

— Почему ты не смотришь на меня? Притворяешься, что я не существую? — Нет, Чарли, — прошептала она, — я притворяюсь что не существует меня…

Ты человек которому Господь дал так мало делаешь куда больше чем люди с мозгами которые не знают как ими пользоваться.

Не все аспираты в коледже щитают ученого великим человеком сказал мне Берт а он как раз ас пират и пишет дисиртацию по психалогии это слово на дверной табличке атделения. Я не знал што в колеже есть пираты я думал только в море.