Всё или ничего. Эссе о поэзии и прозе

Эта книга для многих читателей станет неожиданностью – Варлам Шаламов (1907–1982) предстает здесь не как автор беспощадной лагерной прозы, а как тонкий, вдумчивый и оригинальный исследователь литературы. Эссе Шаламова на литературные темы (есть тут и прежде никогда не публиковавшиеся) впервые собраны под одной обложкой в форме отдельного издания – тем очевиднее, насколько точны его суждения, насколько не зашорен академическим литературоведением взгляд и, наконец, насколько захватывающе интересно...

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,3

18 оценок

5
50%
4
33%
3
17%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 28Хотят прочитать 78

Рецензии

Feana
30 октября 2016
Плутон, поднявшийся из ада
Вопрос: возможна ли культура, в частности – литература, после Освенцима и Колымы?
Кто отвечает: Варлам Шаламов, писатель, поэт, полгода Бутырской тюрьмы, девять лет общих каторжных работ, пять с половиной лет работы фельдшером-заключенным и еще два года вольнонаемного фельдшерства в Якутии.
Сразу же оговорюсь - простых или популистских ответов там нет.
Человечество после кошмара XX века уже не может по-прежнему наслаждаться занятными приключениями выдуманных героев, тонуть в толстых романах с бесконечными пейзажными и бытовыми зарисовками, сочувствовать чужим любовным перипетиям (напоминаю, речь идет о высоком искусстве и думающем читателе).
История почти каждой русской семьи драматичнее всего Бальзака вместе взятого, а говорить о классических сиротках Диккенса перед лицом выживших еврейских детей просто неприлично.
Реальность оказалась куда важнее и страшнее книжных миров, разбила их вдребезги. Думающие люди стали искать ответы на свои вопросы – «как стало возможным то, что случилось», «как жить в изменившемся мире», «как восстановить порванную цепь времен»?
Поэтому, по Шаламову, нужна «мемуарная» литература, написанная кровью писателя. Слово «мемуарная» взято в кавычки потому, что нужно нечто большее:

Сознательное сближение очерка и рассказа, сочетающее создание тончайшей ткани художественности с полной ответственностью документа. Это не просто документальная литература, а проза, пережитая как документ.
… Писатель – не наблюдатель, не зритель, а участник драмы жизни, участник не в писательском обличье, не в писательской роли.
Плутон, поднявшийся из ада, а не Орфей, спускавшийся в ад.
…
Писатель становится судьей времени, а не «подручным» чьим-то, и именно глубочайшее знание, обеда в самых глубинах живой жизни дает право и силу писать. Даже метод подсказывает.
Даже Хэмингуэй при всех его достоинствах - не более чем турист на испанской войне. Можно уже ничего не говорить о писателях, собирающих материал для своих книг в путеводителях и библиотеках.
Должен измениться и язык прозы:

Краткостью, простотой, отсечением всего, что может быть названо «литературой».
Проза должна быть простой и ясной. Огромная смысловая, а, главная, огромная нагрузка чувства не дает развиться скороговорке, пустяку, погремушке. Важно воскресить чувство. Чувство должно вернуться, побеждая контроль времени, изменение оценок. Только при этом условии возможно воскресить жизнь.
Проза должна быть простым и ясным изложением жизненно важного. В рассказе должны быть введены детали, подсажены детали – необычные новые подробности, описания по-новому. Сама собой новизна, верность, точность этих подробностей заставит поверить в рассказ, во все остальное не как в информацию, а как в открытую сердечную рану.
Несмотря на усилия редакторов, сборник вышел «рваным», тяжеловатым для восприятия – приводятся восстановленные черновики, статьи отвергнутые журналами и изначально написанные «в стол», переписка с друзьями. Поэтому для понимания и ориентации в системе смыслов Шаламова я очень советую прочитать сначала «Колымские рассказы» и «Очерки преступного мира».
Шаламов известен в первую очередь как прозаик, а не как поэт и литературовед. Большим открытием для меня стали его размышления о поэзии. Здесь следует упомянуть, что до ареста Шаламов был в центре поэтической жизни Москвы – ЛЕФ, диспуты Маяковского и Есенина, работа в журналах, внимательное изучение всех тогдашних поэтов: и признанных сейчас Мандельштама, Пастернака, Ахматовой, Цветаевой, и остающихся до сих пор в тени Павла Васильева, Михаила Кузмина, Петра Потемкина, Алексея Чичерина.
Потом, уже в 60-е, Шаламов критиковал сверхпопулярного Вознесенского за копирование этих не переиздававшихся поэтов 20-30х годов.

Поэзия дело серьезное, это не ремесло, а судьба. Пока в строках не выступит живая кровь – поэта еще нет, есть только версификатор.
Я не зову писать. Наоборот.
Как любая хорошая книга о литературе, этот сборник задает список на срочное прочтение/перечитывание:
1. «Доктор Живаго» - приводится переписка Пастернака и Шаламова, после замечаний последнего мне очень хочется внимательно вчитаться в нелюбимого «Д.Ж.». У Шаламова, впрочем, тоже сложное отношение к «Д.Ж.» - он диагностирует в нем «смерть романа».
2. «Один день Ивана Денисовича» - и до этой книги я много читала об отношениях двух лагерных писателей - антагонистов. По письмам Шаламова Солженицыну нужно учиться достоинству. Детальная критика повести и объяснение образа И.Д. не как архетипичного русского мужика, наследника Платона Каратаева, а как будущего «шакала», если пользоваться лагерной лексикой.
3. «Воспоминания» Надежды Мандельштам. Я читала эту книгу уже с грузом информации из других источников – о непростом характере и прочих неприглядных сторонах автора… Шаламов же называет эти мемуары образцом настоящей интеллигентности. Определенно, нужно перечитать. Кстати, была удивлена, что Шаламов крайне осуждает образ Васисуалия Лоханкина в «12 стульях» и видит в нем начало низведения интеллигенции и гонений на нее… И в чем-то он, пожалуй, прав. Вообще тема интеллигенции у Шаламова чрезвычайно интересна и заслуживает отдельного разговора.
4. «Петербург» Андрей Белого. Если «Д.Ж.» - смерть романа, то «Петербург» - последний великий русский роман и, в то же время, новая проза.
Здесь я остановлюсь – хотя надо упомянуть и «Говорит Москва» Аржака-Даниэля, и «Хождение по мукам» Толстого, и, конечно же, всех забытых поэтов 20-30х годов.
Подводя итог моему небольшому отзыву, хочу отметить поражающее меня в Шаламове обстоятельство. Это, действительно, новый человек, о котором только мечтал Маяковский. Некий третий путь России – антисталинист еще в 1927 году, но при этом ни разу не сторонник «старого режима». Только – авангард, только – вперед. Шаламов – за полную революцию, которая отменила бы прежнего человека, и непримиримый борец с возникшей вместо этого пошлостью, с блатными понятиями, которые пронизывают нашу жизнь сегодня. Чтобы распознавать это зло, чтобы подумать о несбывшемся – читайте Шаламова.
Читать далее
64 понравилось
5
924
peterkin
22 июля 2016
Что-то мы читали когда-то из Шаламова из-под палки, и никакого ощущения тогда у меня осталось. Потом ещё был Солженицын (Иван Исаич So-лже-Ницше мы его звали), после которого "лагерную литературу", "лагерную тему" даже издали рассматривать не хотелось - не потому, что тяжело, а потому, что есть в Солженицыне что-то изначально не то - вроде "мне было тяжело, теперь вы мне должны" во-первых, и - во-вторых - "я видел разное дерьмо, поэтому сейчас расскажу вам, как надо правильно". Две отвратительных и совершенно неприемлемых установки. Вот и нет у меня ни одной книги Солженицына.
Зато вот эта книжечка Шаламова что-то такое во мне сделала, что я достал всё, до чего дотянулся, и теперь читаю наперебой - рассказы, стихи и вот эти эссе. Эссе, собственно, дочитал.
Хотя не такие уж это эссе - часть книги вообще письма разным людям, очень многие работы Шаламов не дописал или не отделал до конца, т.е. тут мы не просто читаем книжку, а находимся в самое гуще и куще работы Шаламова. Иногда это тяжело - следить за неоформленной мыслью и даже за рождение мысли, иногда Шаламов повторяется, но работа его завораживает и увлекает, - и что-то такое Пятигорский писал про "жизнь и приключения мышления", так вот, тут как раз оно.
Так что дело даже не в том, что Шаламов "правильно" или "не правильно" пишет о ком-нибудь и чем-нибудь, - тут уж много кто будет с Шаламовым спорить (как, мол, так - Маяковского во второстепенные поэты?!), и это нормально. Я тоже с ним местами соглашался целиком (что рифма для поэта - инструмент поиска; что поэты лучше актеров читают свои стихи, потому что владеют своей поэтической интонацией; и так далее, и так далее, очень много созвучного и моим мыслям), местами расходился в оценках, а местами был категорически против его мнений (вроде того, что свободные стихи - "стихи второго сорта"; нет, не согласен, даже если идти от любой массы частных случаев - к целому это не будет относиться).
Это всё не так важно (особенно если учитывать, что и Шаламов бывает с собой не согласен и в соседних эссе может писать вещи противоречивые) как собственно картина рождения, жизни и развития поэтической мысли. А это крайне внушительная картина.
П.С.: Давно ли вы вообще начинали подпрыгивать от восторга от книги и радости за автора, от гордости за то, что человечество в лице автора вообще до такого додумалось, что люди умеют вот так писать, - читая литературоведческие сочинения? Со мной такое дважды было - когда я читал предисловие Аверинцева к черному двухтомнику Мандельштама и вот с этой книжкой - только местами, конечно, но всё же.
Читать далее
8 понравилось
0
187
HelloFromSpace
4 июня 2016
Варлам Шаламов - О прозе
Эссе Варлама Шаламова «О прозе», несмотря на свой далеко не самый солидный литературный статус, тем не менее, играет важную роль в понимании творчества этого человека с невероятно сложной судьбой. На его страницах Шаламов подробнейшим образом рассказывает о выбранной им манере письма, в которой преимущество отдаётся изложению фактов, тогда как описательные элементы, из которых, как правило, и создаётся атмосфера произведения, сознательно опускаются.

Варлам Шаламов считал, что к середине 20 века роман, в классическом понимании, умер. По его мнению, людям, прошедшим по жизни сквозь ужасы войн, революций и репрессий, просто неинтересно тратить своё время на то, чтобы читать многостраничные описания окружающей природы. Дух книги должен был создаваться с помощью силы тех самых фактов и историй, пренепременно пережитых самим автором, которым она была посвящена. Я не могу согласиться с этим утверждением, так как в моих глазах классические романы не кажутся чем-то скучным и переполненными бессмыслицей, но у Шаламова был именно такой взгляд на литературу, который нашёл отражение в его творчестве.

Любопытный момент: в своей работе «О прозе» Шаламов, как обратную сторону потери интереса к романам, упоминает стремительно растущую популярность биографий и автобиографий. Мне сложно судить, как обстояли дела в середине прошлого столетия и был ли Варлам Шаламов провидцем или же подобные тенденции действительно намечались, но не признать, что книги подобного плана являются одними из наиболее продаваемых и читаемых и по сей день, нельзя.

В данном эссе автор также формулирует своё знаменитый тезис, что лагерь – это абсолютное зло для всех – и для заключённых, и для надзирателей. Он ломает и морально разлагает любого, кто ступает на его территорию и остаётся там на неопределённое время. В отличие от Александра Солженицына, который старался увидеть в лагерной жизни возможности для закалки духа, Шаламов отвергал любую, даже мнимую пользу от жизни в подобном месте.

Это небольшое эссе полезно прочесть перед тем, как начинать знакомиться с творчеством Варлама Шаламова более детально; и тогда оно обязательно станет понятней и ближе.
Читать далее
2 понравилось
0
119