В окопах Сталинграда

Собачья работа всё-таки сапёрская. Темнота, грязь, в тридцати шагах немцы, а свои где-то там, наверху... И каждой мине надо выкопать ямку, вложить МУВ – трубочка такая с пружинкой, острым, как гвоздь, бойком и капсюлем, – проверить, положить в ямку, засыпать землёй, замаскировать. И всё время прислушивайся, не лезут ли немцы, и в грязь бултыхайся, и не шевелись при каждой ракете.

Я невольно раздражаюсь. Это бывает, когда чувствуешь, что не только другие, но и сам виноват.

Кругом одни трубы. Домов нет. Чёрные, дымящиеся ещё кое-где балки и трубы, трубы, зловещие чёрные трубы на прозрачном, почти крымской чистоты, небе. Почему-то трубы всегда сохраняются. Будто нарочно их кто-то оставляет, чтоб напомнить, что был здесь когда-то дом, поселок, город, а сейчас вот что осталось.

– Говорил, говорил... Чего только не наговоришь. На то он и начальник склада, чтоб врать. Не знаешь, что ли, их.

Майор живет в крохотной, как курятник, подбитой ветром землянке. Немолодой уже, с седыми висками, добродушно-отеческого вида. В одном сапоге и калоше на другой ноге, пьёт чай с хлебом и чесноком. Покряхтывает. Такие любят детей. И дети их любят. И мешают им, и теребят, и заставляют раскачивать себя на коленях.

– Ей-богу, спать охота. После войны о танках поговорим.

Я спрашиваю Чумака, почему он ни о чём не докладывает.
– А о чём докладывать?
– О сегодняшнем дне. О потерях. Существует в армии такой порядок – докладывать после боя.

Немцы даже днём стреляют трассирующими пулями.

Я тоже что-то кричу. Кажется, просто «а-а-а-а». Бежать почему-то легко и весело. И мелкая дрожь в животе – от автомата. Указательный палец до боли в суставах прижимает крючок.

Город горит. Даже не город, а весь берег на всем охватываемом глазом расстоянии. Трудно даже сказать, пожар ли это. Это что-то большее. Так, вероятно, горит тайга – неделями, месяцами, на десятки, сотни километров. Багровое клубящееся небо. Чёрный, точно выпиленный лобзиком силуэт горящего города. Чёрное и красное. Другого нет. Чёрный город и красное небо. И Волга красная. «Точно кровь», – мелькает в голове.

Я ищу Валегу. Он примостился уже около каких-то ящиков и мирно спит, поджав ноги, чтоб не оттоптали. Поразительная у него способность спать в любой обстановке.

– Во-он журавли полетели, – тычет он грязным корявым пальцем в небо. – Никакой войны для них нет.

Я помню одного убитого бойца. Он лежал на спине, раскинув руки, и к губе его прилип окурок. Маленький, ещё дымившийся окурок. И это было страшней всего, что я видел до и после на войне. Страшнее разрушенных городов, распоротых животов, оторванных рук и ног. Раскинутые руки и окурок на губе. Минуту назад была ещё жизнь, мысли, желания. Сейчас – смерть.

Вообще, в нём мирно уживаются пессимизм и брюзжание с невероятной энергией и активностью.

– Как тебе этот тип? – спрашивает Игорь.
– Как сказать, не завидую его жене. Чахотка плюс несварение желудка, должно быть.

Спи, спи, лопоухий... Скоро опять окопы, опять бессонные ночи. Валега – туда! Валега – сюда! Дрыхни пока. А кончится война, останемся живы, тогда уж по-настоящему отдохнём.

Да, самое страшное на войне – это не снаряды, не бомбы, ко всему этому можно привыкнуть; самое страшное – это бездеятельность, неопределённость, отсутствие непосредственной цели. Куда страшнее сидеть в щели в открытом поле под бомбёжкой, чем идти в атаку. А в щели ведь шансов на смерть куда меньше, чем в атаке. Но в атаке – цель, задача, а в щели только бомбы считаешь, попадёт или не попадёт.