Джейн Эйр

Надрывая струны моего сердца, вы считали, что искореняете мои скверные наклонности, не более того.

Я не находила ответа на неумолчный внутренний вопрос – почему, за что я так страдаю?

Вот уж не хотела бы, чтоб мое сердце было бы таким черным, как у нее.

Ни отдых странника, ни исправление грешника не зависят от окружающих людей. Мужчины и женщины смертны; философы изменяют мудрости, а христиане - добру; если кто-то, известный вам, страдал и заблуждался, пусть он ищет не среди равных себе, а выше - те силы, которые помогут ему искупить его грехи и дарует ему исцеление.

Прошлое – это была страница такого небесного блаженства и такой смертельной печали, что если бы я прочла хоть одну строку на ней, это лишило бы меня мужества и сломило бы мою энергию. Будущее же было совершенно пусто. Оно было как мир после потопа.

К счастью, душа имеет своего глашатая — часто бессознательного, но верного глашатая, — это глаза.

В моей фантазии я вижу алеющее небо и цветущий рай, но я прекрасно знаю, что мне нужно идти суровым путём и что мне грозят чёрные бури.

Но, пока я живу и мыслю, я не могу не любить его.

Оставшись одна, я перебрала в уме все полученные сведения, заглянула в своё сердце, проверила свои мысли и чувства и решила вернуть их на безопасный путь здравого смысла.

Вы, с вашей серьёзностью, рассудительностью и тактом, прямо созданы, чтобы быть хранительницей чужих тайн.

Я завидую покою вашей души, чистоте вашей совести, незапятнанности ваших воспоминаний. Знаете, маленькая девочка, чистые воспоминания, ничем не осквернённые, –  это восхитительное сокровище, это неиссякающий источник живительных сил!

Скажете тоже – дело не в красоте!

Мне казалось, что перемена обстановки и появление новых надежд оживляют во мне все мои силы и способности.

А всё-таки в зимнее время тоскуешь и в самых пышных хоромах.

Но в данном случае я бессилен, я не могу сказать: «Смотри, не повреди мне, Ричард». Ведь он не должен и догадываться, что может в какой-то мере повредить мне.

– Нет, я не буду бояться вас, Бесси, я к вам привыкла; скоро мне придётся бояться совсем других людей.
– Если вы будете их бояться, они не станут любить вас.

— А, так ты боишься за себя! – сказал он, и его губы  искривились.
— Да. Бог дал мне жизнь не для того, чтобы я пренебрегла ею, а мне начинает казаться, что уступить твоим настояниям почти равносильно самоубийству.

— В жизни всегда так, – продолжал он затем, – едва обретешь милое сердцу место отдохновения, как некий голос приказывает встать и продолжить путь, ибо час привала закончился.