Нефть, метель и другие веселые боги

Копейка отчаянно блеснула на солнце и упала где-то далеко, и сколько ее ни искали, найти так и не смогли.

Очень богатые люди, увидев сборщиков, радовались больше всех. Они уже слышали что-то о том, что происходит в Москве, и были готовы. В прихожих квартир стояли мешки, набитые заранее снятыми со всех счетов деньгами.
– Вам помочь вынести? – спрашивали очень богатые люди у сборщиков.
– Нет, спасибо. Мы сами, – отвечали те, забирая мешки.

– Деньги? Вот тебе деньги! – хрипели бомжи, выгребая из карманов мелочь. – Мишка, проснись! Деньги отдать надо, – толкали бомжи своего приятеля Мишку, спящего рядом в позе эмбриона.

– Машину продать? Квартиру? А то еще дом под Москвой есть, смотрите. И долг, нам должны сейчас довольно много, хотите, мы позвоним? – с надеждой в голосе спрашивали богатые люди.
Сборщики и с ними были немногословны:
– Нет. Только то, что есть сейчас.

Собирали мелочь, ссыпали в пакеты и в банки из-под кофе и отдавали все до копейки.

Для меня книга – это кино, которое я сам режиссирую в своем воображении. Ни больше ни меньше.

Заходили в подъезды и коротко, вежливо звонили в каждую дверь:
– Здравствуйте, – говорили. – Будьте добры, отдайте нам ваши деньги.

Вождю нравится все русское: пузатые самовары, баранки, колотый сахар и душистые пряники, только чай русский не очень жалует Владимир Ильич.

Бодро спрыгнув со своего одра, он одергивает костюм, поправляет великолепный галстук в стиле «британский парламент», в горошек такой, и, потирая руки, энергично говорит в черную пустоту своего жилища:
– Надежда Константиновна, а не попить ли нам чайку?

Вообще не понимаю, зачем литературу сделали знаменем снобизма. Я обычный нормальный читатель, и я хочу просто развлечься. Хоть с Чеховым, хоть с этой, в черной обложке.)

Меня интересует только история. Хорошая и хорошо написанная. И, желательно, не про вселенскую тоску, какое бы имя ни стояло на обложке и какие бы литературные премии книга ни получила.

зачем мне нужны эти книги дома – затем, что я их люблю перечитывать. Вот эта – про любовь и прощение, вот эта – по приколу, а вон та – про то, что грустное на самом деле часто – очень смешно – помогает не драматизировать всякую житейскую фигню.

У меня дома всего пять книг. Большая, маленькая, синяя, коричневая и… Мураками! Я не очень помню, кто автор у четырех из пяти, а с Мураками я люблю пить вискарь и слушать джаз.

Толстой. Достоевский. Гоголь. Ну, Булгаков. Ну, Чехов. Висят над школьной доской, пылятся. Их профили выбиты на медальках, напечатаны на конфетных фантиках, отлиты в бронзе, высечены в мраморе. А есть другие. Без фантиков, мрамора и даже без школьной доски. Неизвестные, не знакомые ни мне, ни вам (порой до самого выхода тиража из печати), но похожие друг на друга в одном: у них за душой есть классные истории

Нефть, до этого спокойно спавшая под брусчаткой, случайно услышала этот короткий разговор, проснулась и разволновалась.
– А что. Наверное, надо бурить, – булькнула нефть.

Каждое утро я встаю, пью кофе, смотрю в окно и ненавижу книги.