Notes from the Dead House

Что лучше - дешёвое ли счастье или возвышенные страдания?

Слышал я потом, кто-то стал выводить из подобных же данных, что грамотность губит народ. Это ошибка: тут совсем другие причины; хотя и нельзя не согласиться, что грамотность развивает в народе самонадеянность.

Всех умней, по-моему, тот, кто хоть раз в месяц самого себя дураком назовет.

Природа для урода не нежная мать, а мачеха. Природа родит урода, да вместо того чтоб пожалеть его, его ж и казнит.

Великие мысли происходят не столько от великого ума, сколько от великого чувства.

Я, может быть, тоже такой же несчастный, почем ты знаешь, и нарочно в грязь лезу, тоже с тоски. Ведь пьют же с горя: ну, а вот я здесь - с горя. Ну скажи, ну что тут хорошего: вот мы с тобой... сошлись... давеча, и слова мы во все время друг с дружкой не молвили, и ты меня, как дикая, уж потом рассматривать стала; и я тебя также. Разве эдак любят? Разве эдак человек с человеком сходиться должны?

Потеряв цель и надежду, человек с тоски обращается нередко в чудовище...

Живу спокойно, умираю торжественно.

Свету ли повалиться, или вот мне чаю не пить?

Мучило меня тогда еще одно обстоятельство:
именно то, что на меня никто не похож и я ни на кого не похож. «Я-то один, а они-то все», — думал я и — задумывался.
Из этого видно, что я был еще совсем мальчишка.

И сколько в этих стенах погребено напрасно молодости, сколько великих сил погибло здесь даром! Ведь надо уж все сказать ведь этот народ необыкновенный был народ. Ведь это, может быть, самый даровитый, самый сильный народ из всего народа нашего. Но погибли даром могучие силы, погибли ненормально, незаконно, безвозвратно. А кто виноват?
То-то, кто виноват?

Свет небесный воссияет,
Барабан зорю пробьет, -
Старший двери открывает,
Писарь требовать идет.

Нас не видно за стенами,
Каковы мы здесь живем;
Бог, творец небесный, с нами,
Мы и здесь не пропадем.

- Воды, подай мне воды, вон там! - бормотал я слабым голосом, сознавая, впрочем, про себя, что я очень бы мог обойтись без воды и не бормотать слабым голосом. Но я, что называется, представлялся, чтоб спасти приличия, хотя припадок был и действительным.

мои шутки, господа, конечно, дурного тона, неровны, сбивчивы, с самонедоверчивостью. но это оттого, что я сам себя не уважаю

по своей врожденной глупости, считает свое мщенье просто-запросто справедливостью : а мышь, в следствии усиленного сознания, отрицает тут справедливость

но в отчаянии-то и бывают самые жгучие наслаждения, особенно когда сильно сознаешь безысходность своего положения

А какие были они мастера ругаться! Ругались они утончённо, художественно.
Ругательство возведено было у них в науку; старались взять не только обидным словом,, обидным смыслом, духом, идеей-а это утонченнее, ядовитее. Беспрерывные ссоры ещё более развивали между ними эту науку.

Записыванье действительно как будто работа.

Зачем же я устроен с такими желаниями? Hеужели ж я для того только и устроен, чтоб дойти до заключения, что все мое устройство одно надувание? Неужели в этом вся цель? Не верю.

— Мне не дают… Я не могу быть… добрым! — едва проговорил я...

«Живая жизнь» с непривычки придавила меня до того, что даже дышать стало трудно.