Попугай Флобера

"В своей физической и умственной деятельности я подобен дромадерам, которых очень трудно сдвинуть с места и очень трудно остановить; и в покое, и в движении мне нужна непрерывность".

«Вы приносите скорбь, — писала ему Жорж Санд, — я приношу утешение». На это Флобер ответил: «Я не могу поменять себе глаза».

Мне казалось, что патриотизм в наши дни дурное слово. Я думал, мы все скорее готовы предать страну, чем личных друзей. Разве не так?

В одном из своих ранних писем, написанном, когда ему было пятнадцать лет, он перечислил зло, принесенное цивилизацией: «Железные дороги, яды, клизмы, кремовые торты, короли и гильотина».

Два года спустя в эссе о Рабле список врагов человечества подвергся изменению, кроме первого зла: «Железные дороги, фабрики, химики и математики». Больше он список не менял.

«Что бы ни случилось, — писал Флобер, когда началась франко-прусскя война, — мы останемся в дураках».

Измена - банальнейший способ над банальностью возвыситься.

Нельзя надеть ярмо на стрекозу и заставить её вращать мельницу.

Величайший патриотизм — сказать своей стране правду, если она ведет себя бесчестно, глупо, злобно. Писатель должен принимать все и быть изгоем для всех, только тогда он сможет ясно видеть.

Карие глаза, синие глаза. Важно ли это? Я спрашиваю не о том, важно ли, что писатель себе противоречит, а о том, важно ли вообще, какого цвета глаза?

Может быть, литейщики не врут, может быть, эта вторая статуя окажется долговечной. Но я не вижу особых оснований для такой уверенности. Ничто, имевшее отношение к Флоберу, не отличалось долговечностью. Он умер немногим более ста лет назад, и все, что осталось от него, — это бумага. Бумага, идеи, фразы, метафоры, чеканная проза, готовая зазвучать.