Цитаты из книги Тихие яблони

Время – деньги, говорят англичане, хоть мы в том, русские, им и не верим: у нас деньги особо, а время – особо.

... уныние – смерть души прежде смерти тела...

Он думал и о царях-мучителях, и об отрубленных головах мучеников, и о телах мучениц, истерзанных зверями, и о крови, которая капала на землю и пробивала в земле своею тяжестью глубокие ямки – и ему становилось ясно, что на земле и было и будет страшно.

Она не любила сплетен, не была охоча на слово и небойка на язык, с прадедом молчала еще больше, чем с другими, и он ценил эту молчаливость жены: «мужского слова дельного бабе не дано», говаривал он, – «а на бабье слово бездельное она, спасибо, не охоча: стало быть, умна!»

Отчего кот гладок? Поел да и на бок.

– Как же ты не знаешь? У тебя три сестрицы и два братца в раю. Они там, блаженные младенцы, веселятся, играют с ангелами в золотые яблочки. А если ты будешь здесь, на земле, есть яблоки до Спаса – ангел отнимет у братцев золотые яблочки, и они заплачут.

– Без денег хороши, сударь Василий Иваныч, – деньги в мир ход, а к монахам неход: в миру денежка звенит, а в монастыре, как тля, тлит…

«Была ты – Ирина, мирная, а теперь будешь Иринеей с-мирной»

Вторую часть – старцу отцу Савватию в подгородном монастыре: я был у него раз – лик у него больно детский и весел, словно дитя, – совет мне дал такой, что, видится, сердце у него ума умнее. Большое сердце у него вложено. Пусть сердцем рассудит, кому помочь и как. Нашу умность поправит.

«Мир делами запружен: в миру-то жить – выть, а дело всего одно: с Богом быть, другого-то дела, обыщи весь мир, – не найдешь: всё безделье».

А мне было стыдно, если я замечал, что брата любят меньше меня, потому что ни отец, ни мать нас не «делили», и мы жили дружно, и большинство игрушек – у нас были «общие»: когда кому-нибудь из нас дарили новую игрушку на рождение или именины, то или и другому, не-имениннику, – тоже что-нибудь дарили, или получивший игрушку заявлял: «эта будет общая!» – и самые веселые игрушки были общие.

– Я, матушка, по пословице: скажи Николе, а Он Спасу скажет…

Его Бог будет судить, – бабушка резко подчеркнула голосом это «его», будто хотела показать, что понимает, как много значит это слово для монаха, – а ты суд в своем сердце зачеркни: все Богу передай: там лучше нашего с тобой разберут.

Неприметного человека на земле и враг не приметит, а приметного – дьявол плечом толкнет. Пост человека тончит: небесное при посте виднее, а земное – туманнее; пост тончит, а молитва светлит, а смирение, крылья подвязав, к небу поднимает. На мирское зажмурь глаза и – не заметишь, как ангел за руку ведет.

Мир делами запружен; в миру-то жить - выть, а дело всего одно: с Богом быть, другого-то дела, обыщи весь мир - не найдешь, всё безделье.

Параскевушка погладила кота по голове и сказала со вздохом:

• Зима-то для всех равно, батюшки мои, приходит: и для человека, и для зверя. Всех снег серебрит, а посеребрит, посеребрит, полежит снежок на головушке - и в могилку.

"Богу молитесь, людей любите, тварь жалейте. Считайте себя худой травой, крапивушкой, полынькой горькой, последней травой, никому не нужной, - и спасетесь! Легко это. Одно это-то и легко на свете." (с.210)