Нюма, Самвел и собачка Точка

Всё на свете рано или поздно погибает. Даже камни превращаются в песок. Так и люди. Мало того, что человек умирает, обращаясь в прах. Все человечество к этому идет. Людей разделили на разные нации с одной целью — чтобы они уничтожили друг друга. Сами! Без атомной бомбы и разных катастроф, от которых есть еще шанс кому-то где-то выжить. А если «сами» — всем конец! В итоге! Все предопределено. Пусть люди придумывают разные космические штуки, разные искусственные планеты. Все равно им не выкрутиться. Если люди не поймут, что нет никаких наций, никаких разных религий, а есть одна семья…

Почему-то собственную старость человек замечает позже окружающих. Печально, когда начинаешь ощущать не только свою ненужность, а и то, что ты помеха другим. Все, что тебя тревожит, в представлении окружающих не более, чем занудство старика. И все, чем ты занимаешься, — бред и фантазии старого человека. Нет большего унижения, чем старость. Для того, кто прожил активную жизнь. Когда каждое твое слово принимается как глупость, а то и проявление маразма… Но самое страшное, это ощущение зависимости от тех, кто всю жизнь зависел от тебя. И нет большей казни, чем ожидание от них просто добрых слов, не говоря уж о дружеском разговоре. Единственное утешение тут — мстительная мысль, что наступит и их час испытать твои печали. Мысль слабая, летучая. Способная подвести к дреме, или, в лучшем случае, ко сну…

— Вчера в газете «Смена» напечатали карикатуру. — меланхолично проговорил Нюма. — Вместо боярыни Морозовой, на знаменитой картине Сурикова, в повозке увозят колбасу, сгущенку, соль и что-то еще. И написали: «Проводы еды»…
— Не вчера, а неделю назад, — ехидно подковырнул Самвел.
— Неделю назад провожали мясо, рыбу, и, кажется, макароны, — педантично поправил Нюма.
— Лучше бы они проводили Горбачева с подельниками, — буркнул Самвел.
— Как только проводят все продукты, тут же проводят и Горбачева...

Антиквар поднялся со стула и проворно юркнул в подсобку. Через минуту он появился с миниатюрной скульптуркой…
— Вот! — сдунув пыль, воскликнул антиквар. — «Римский лучник». Бронзовое литье. Чеканка. Скульптор Лансере. Франция. Девятнадцатый век, — он перевернул вещицу и прочел. — Фабрика Шопена!
— Фабрика Шопена? — подозрительно произнес Нюма.
— Да! Вот выбито. Можете убедиться, — он протянул «лучника» Нюме.
Холодный металл приятно тяжелил ладонь. Нюма прилежно уперся взглядом в едва заметные закорючки…
— Фабрика Шопена, — важно заключил Нюма, возвращая «лучника».
Он подумал: «Действительно, вещь компактная. К тому же бронза, не расколется при тряске, как майолика, — обожженная глина, покрытая глазурью…»