По ту сторону добра и зла. К генеалогии морали

В вере во что? В любви к чему? В надежде на что? – Эти слабые – где-нибудь, когда-нибудь хотят также быть сильными, это несомненно; когда-нибудь должно наступить их «царство», – как сказано, они называют это «царствием божием»: они ведь во всем так смиренны! Чтобы дожить до этого, необходимо жить долго, пережить смерть – необходима вечная жизнь, чтобы вечно вознаграждать себя в царстве божьем за эту земную жизнь «в вере, в любви, в надежде». Вознаграждать за что? И чем?..
Данте, как мне кажется, жестоко ошибся, когда с ужасающей гениальностью поставил на вратах ада следующую надпись: «и меня создала вечная любовь»: – над вратами христианского рая с его «вечным блаженством» во всяком случае с большим правом могла бы стоять надпись – «и меня создала вечная ненависть» – предположив, что на воротах ко лжи могла бы стоять правда! Потому что, что такое блаженство того рая?.. Мы могли бы угадать это; но лучше, если нам объяснит это, высокочтимый авторитет в таких вещах, Фома Аквинский, великий учитель и святой.
«Блаженство в царствии божием увидят наказание осужденных, – говорит он нежно, как агнец, – чтобы блаженство их было им приятнее».
Или вы желаете слышать более сильно выраженным из уст торжествующего отца церкви, который запрещал своим христианам жестокое наслаждения общественных представлений – но почему? «Вера дает ведь нам гораздо больше» – говорит он («de spectac.» c. 29 ss.), гораздо более сильное; благодаря искуплению мы располагаем ведь совершенно другими радостями; вместо атлетов мы имеем своих мучеников; желаем мы крови; – в нашем распоряжении кровь Христова… А что ждет нас в день второго пришествия, в день его торжества!» – и восторженный визионер продолжает:
«Есть еще и другие зрелища, тот последний и вечный день суда, тот неожиданный день, когда вся эта древность века, вместе со всеми его порождениями будет сожжена одним огнем. Какое представится тогда грандиозное зрелище! Чему я буду удивляться, чему радоваться! Чему смеяться! Чему восхищаться, когда я увижу стонущих в глубочайшем мраке вместе со своим Юпитером царей, о которых говорилось, что они были взять на небо! Увижу также наместников провинций, гонителей имени Господня, жарящихся на огне еще более ужасном, чем тот, на котором они сжигали христиан! Увижу кроме того и тех мудрецов философов, которые говорили, что нет Бога, которые утверждали, что нет души или что она не вернется в свое прежнее тело! Их будут подрумянивать на огне вместе с их учениками! Увижу и поэтов, но трепетать им придется не пред судом Радаманта и Миноса, а пред неожиданным трибуналом Христа! Тогда можно будет послушать и актеров-трагиков: они будут кричать погромче, чем на сцене, так как это будет вопль их собственного страдания, и шутов можно будет узнать – они будут гораздо проворнее скакать в огне; увидим и возницу, но уже не на ристалище: он будет весь красный в пламенном колесе; не уйдут от огня и гимнасты, которые будут бросаться в огонь и делать такие штуки, как никогда им не удавалось в их гимназиях; а затем я перейду к зрелищу, которым невозможно насытиться, зрелищу мучений тех, кто издевался над Господом. «Вот он, вам скажу я тогда, сын плотника и нищенки, вот вам и нарушитель субботы, якшающийся с самарянами и дьяволом. Вот вам купленный у Иуды, вот вам он, избитый тростником и кулаками, оплеванный, напоенный желчью и уксусом. Вот вам он, украденный тайно учениками, чтобы можно было разгласить, будто он воскрес, тли садовником, желавшим избавиться от массы посетителей, портивших его салат». Ну какой претор, консул, квсетор или жрец может своею щедростью доставить тебе такие зрелища, такие наслаждения? А мы ведь, благодаря вере, можем уже и теперь представить себе все это воображением. А, впрочем, какие прекрасные вещи ждут еще нас, которых мы еще ни очами не видали, ни ушами не слыхали, ни сердцем не помышляли?» ( I. Kop. 2, 9).

Что же касается Аристофана, этого просветляющего и восполняющего гения, ради которого всему эллинству прощается его существование, – при условии, что люди в совершенстве поняли, что именно там нуждается в прощении, в просветлении, – я и не знаю ничего такого, что заставляло меня мечтать о скрытности Платона и его натуре сфинкса больше, нежели тот счастливо сохранившийся petit fait, что под изголовьем его смертного ложа не нашли никакой «Библии», ничего египетского, пифагорейского, платоновского, а нашли Аристофана. Как мог бы даже и Платон вынести жизнь – греческую жизнь, которую он отрицал, – без какого-нибудь Аристофана!

Мне кажется, что теперь всюду стараются не замечать подлинного влияния, оказанного Кантом на немецкую философию, и благоразумно умалчивать именно о том достоинстве, которое он сам признал за собой. Кант прежде всего гордился своей таблицей категорий; с этой таблицей в руках он говорил: «вот самое трудное из всего, что когда-либо могло быть предпринято для целей метафизики». – Уразумейте-ка это «могло быть»! Он гордился тем, что открыл в человеке новую способность, способность к синтетическим суждениям a priori. Положим, что он в этом обманул сам себя, но развитие и быстрый расцвет немецкой философии связаны с этой гордостью и с соревнованием всей младшей братии, стремившейся открыть, по возможности, что-нибудь такое, чем можно бы было гордиться еще больше, и во всяком случае «новые способности»!