По ту сторону добра и зла. К генеалогии морали

Предположив, что истина есть женщина, - как? разве мы не вправе
подозревать, что все философы, поскольку они были догматиками, плохо
понимали женщин? что ужасающая серьезность, неуклюжая назойливость, с
которой они до сих пор относились к истине, были непригодным и непристойным
средством для того, чтобы расположить к себе именно женщину. Да она и не
поддалась соблазну - и всякого рода догматика стоит нынче с унылым и
печальным видом. Если только она вообще еще стоит! Ибо есть насмешники,
утверждающие, что она пала, что вся догматика повержена, даже более того, -
что она находится при последнем издыхании. Говоря серьезно, есть довольно
прочные основания для надежды, что всякое догматизирование в философии,
какой бы торжественный вид оно ни принимало, как бы ни старалось казаться
последним словом, было только благородным ребячеством и начинанием; и быть
может, недалеко то время, когда снова поймут, чего, собственно, было уже
достаточно для того, чтобы служить краеугольным камнем таких величественных
и безусловных философских построек, какие возводились до сих пор
догматиками, - какое-нибудь народное суеверие из незапамятных времен (как,
например, суеверие души, еще и доныне не переставшее бесчинствовать под
видом суеверных понятий "субъект" и Я), быть может, какая-нибудь игра слов,
какой-нибудь грамматический соблазн или смелое обобщение очень узких, очень
личных, человеческих, слишком человеческих фактов. Будем надеяться, что
философия догматиков была только обетованием на тысячелетия вперед, подобно
тому как еще ранее того астрология, на которую было затрачено, быть может,
больше труда, денег, остроумия, терпения, чем на какую-нибудь действительную
науку, - ей и ее "сверхземным" притязаниям обязаны Азия и Египет высоким
стилем в архитектуре. Кажется, что все великое в мире должно появляться
сначала в форме чудовищной, ужасающей карикатуры, чтобы навеки запечатлеться
в сердце человеческом: такой карикатурой была догматическая философия,
например учение Веданты в Азии и платонизм в Европе. Не будем же
неблагодарны по отношению к ней, хотя мы и должны вместе с тем признать, что
самым худшим, самым томительным и самым опасным из всех заблуждений было до
сих пор заблуждение догматиков, именно, выдумка Платона о чистом духе и о
добре самом по себе. Но теперь, когда оно побеждено, когда Европа
освободилась от этого кошмара и по крайней мере может наслаждаться более
здоровым... сном, мы, чью задачу составляет само бдение, являемся
наследниками всей той силы, которую взрастила борьба с этим заблуждением.
Говорить так о духе и добре, как говорил Платон, - это значит, без сомнения,
ставить истину вверх ногами и отрицать саму перспективность, т. е. основное
условие всяческой жизни; можно даже спросить, подобно врачу: "откуда такая
болезнь у этого прекраснейшего отпрыска древности, у Платона? уж не испортил
ли его злой Сократ? уж не был ли Сократ губителем юношества? и не заслужил
ли он своей цикуты?" - Но борьба с Платоном, или, говоря понятнее и для
"народа", борьба с христианско-церковным гнетом тысячелетий - ибо
христианство есть платонизм для "народа", - породила в Европе роскошное
напряжение духа, какого еще не было на земле: из такого туго натянутого лука
можно стрелять теперь по самым далеким целям. Конечно, европеец ощущает это
напряжение как состояние тягостное; и уже дважды делались великие попытки
ослабить тетиву, раз посредством иезуитизма, другой посредством
демократического просвещения - последнее при помощи свободы прессы и чтения
газет в самом деле может достигнуть того, что дух перестанет быть "в
тягость" самому себе! (Немцы изобрели порох - с чем их поздравляю! но они
снова расквитались за это - они изобрели прессу.) Мы же, не будучи ни
иезуитами, ни демократами, ни даже в достаточной степени немцами, мы, добрые
европейцы и свободные, очень свободные умы, - мы ощущаем еще и всю тягость
духа и все напряжение его лука! а может быть, и стрелу, задачу, кто знает?
цель...
Сильс-Мария, Верхний Энгадин,
июнь 1885

Человек, стремящийся к великому, смотрит на каждого встречающегося ему на пути либо как на средство, либо как на задержку и препятствие – либо как на временное ложе для отдыха. Свойственная ему высокопробная доброта к ближним может проявиться лишь тогда, когда он достигнет своей вершины и станет господствовать. Нетерпение, сознание, что до тех пор он обречен на беспрерывную комедию – ибо даже война есть комедия и скрывает нечто, как всякое средство скрывает цель, – это сознание постоянно портит его обхождение: такие люди знают одиночество и все, что в нем есть самого ядовитого.