Поштамт

Меня мучил ужасный бодун, но все равно все шло хорошо, пока я не добрался до этой горсти почты, адресованной церкви. В адресе не было номера улицы – только название церкви и бульвара, на который она выходила. Я поднялся, похмельный, по ступенькам. Ящика отыскать не удалось, а людей внутри не было. Какие-то свечи горят. Стоят миски, пальцы макать. Пустая кафедра на меня лыбится вместе со статуями: бледно-красными, голубыми, желтыми, – фрамуги закрыты, вонюче жаркое утро.
Ох, Иисусе, подумал я.
И вышел.
Я зашел за угол церкви и нашел лестницу в подвал. Дверь открыта, я вошел.
Знаете, что я увидел? Ряд унитазов. И душевые кабинки. Но там было темно. Ни одна лампочка не горела. Как, черт побери, они хотят, чтобы человек в темноте почтовый ящик нашел? Тут я увидел выключатель. Дернул за эту штуку, и весь свет в церкви зажегся, и внутри, и снаружи. Захожу в следующую комнату, а там облачения на столе разложены. И стоит бутылка вина.
Да ради Бога, подумал я, кого, к дьяволу, еще, кроме меня, могут застукать в таком положении?
Я взял бутылку, хорошенько приложился, оставил письма на рясах и вернулся к унитазам с душами. Выключил свет, посрал в темноте и выкурил сигарету. Подумал было принять душ, но мысленно увидел заголовки: ГОЛОГО ПОЧТАЛЬОНА ЗАСТАЮТ ПЬЮЩИМ КРОВЬ ХРИСТА ПОД ДУШЕМ РИМСКО-КАТОЛИЧЕСКОЙ ЦЕРКВИ.

В спальне у нас вокруг кровати стояла такая низенькая стеночка, перегораживавшая комнату. На ней располагались горшки, а в горшках располагалась герань. Когда мы с Джойс впервые легли в постель и заработали, я заметил, что половицы начали прогибаться и дрожать.
Затем – плюх.
– О-о! – сказал я.
– Ну что еще? – спросила Джойс. – Не останавливайся! Не останавливайся!
– Бэби, мне на задницу горшок герани свалился.
– Не останавливайся! Продолжай!
– Ладно, ладно!
Я снова расшуровался, все шло сносно, и тут – Ох, блядь!
– Что такое? Что такое?
– Еще один горшок с геранью, бэби, трахнул меня по копчику, скатился в жопу и упал.
– К черту герань! Дальше! Дальше!
– А, ну ладно…
Через все наше упражнение горшки все падали и падали. Как ебаться под бомбежкой. Наконец, мне уда-
лось.
Позже я сказал:
– Слушай, крошка, надо бы что-то сделать с этой геранью.
– Нет, пускай там стоит!
– Но почему, бэби, почему?
– Остроты придает.
– Остроты придает?
– Да.
Она только хихикнула. Но горшки оставались на месте. Большую часть времени.

Через несколько дней после Рождества я заглянул проведать Бетти. Она сидела у себя в комнате, пьяная в 8.45 утра. Выглядела она не очень хорошо, да и сам я был не подарок. Похоже, почти каждый из ее постояльцев давал ей по мерзавчику.

Там стояли вино, водка, виски, скотч. Самые дешевые. В комнате было полно бутылок.

– Остолопы проклятые! Они что, совсем ни черта не соображают? Если ты всю эту дрянь выпьешь, то сдохнешь!

Бетти лишь посмотрела на меня. В ее взгляде я увидел все.

У нее было двое детей, которые ее никогда не навещали, никогда ей не писали.

Она работала уборщицей в дешевых меблирашках. Когда я впервые с ней встретился, у нее была дорогая одежда, стройные лодыжки входили в дорогие туфельки. Она раньше была твердотелой, почти прекрасной. Дикоглазой. Смеялась. Сбегала от богатого мужа, потом развелась с ним, а ему суждено было погибнуть в автокатастрофе, пьяному, сгореть заживо в Коннектикуте. Ты ее никогда не укротишь, – говорили мне.

Потом я познакомился на почте с Дэвидом Джэнко. Молодой, белый, чуть за двадцать. Я совершил ошибку и заговорил с ним, что-то по поводу классической музыки. Случилось так, что я торчал на классической музыке, поскольку это единственное, что я мог слушать, когда пил пиво в постели рано утром. Если слушаешь ее одно утро за другим, неизбежно что-нибудь запомнишь. А когда Джойс развелась со мной, я по ошибке упаковал два тома Жизнеописаний Классических и Современных Композиторов в один из своих чемоданов. Жизнь большинства этих людей была такой мукой, что я получал удовольствие, читая о них, и думал: что ж, я тоже в аду, а музыку сочинять даже не умею.
Но я распустил язык. Джэнко с каким-то еще мужиком спорили, а я уладил их спор, сообщив дату рождения Бетховена, когда он написал Третью Симфонию, а также обобщенное (хоть и смутное) представление о том, что о Третьей говорили критики.
Для Джэнко это было слишком. Он немедленно принял меня за ученого человека.
Усевшись на табуретку рядом со мной, он начал стонать и кряхтеть, одну долгую ночь за другой, о страдании, захороненном в глубине его терзаемой и обозленной души. У него был ужасно громкий голос, и он хотел, чтоб его слышали все. Я раскидывал письма, я слушал, слушал и слушал, думая: что же мне теперь делать?
Как заставить этого несчастного безумного ублюдка заткнуться?