Розенкранц і Ґільденстерн мертві

Гильденстерн.
– Мы же здесь, не так ли?
Розенкранц.
– Да? Я ни черта не вижу.
Гильденстерн.
– Но думать-то ты ведь еще можешь, не так ли?
Розенкранц.
– Думаю, да.
Гильденстерн.
– И говорить.
Розенкранц.
– Что я должен сказать?
Гильденстерн.
– Не важно. И можешь еще чувствовать, верно?
Розенкранц.
– Ага. Еще, значит, поживем.

Гильденстерн.
– Правильно. Человек должен думать о будущем.
Розенкранц.
– Следовало бы.
Гильденстерн.
– Иметь будущее. В конце концов, человек его всегда имеет... сейчас... и сейчас... и сейчас...

– Расслабьтесь. Реагируйте. Как все люди. Нельзя же идти по жизни, на каждом углу задавая проклятые вопросы.

Я предпочитаю знать, где я. Если я даже не знаю, где я, я предпочитаю знать это.

Случайность! Все, что мы делаем, случайность! Боже мой, да неужто мы не имеем права на хоть сколько-нибудь логический ход вещей?!

Мы тонем во времени, хватаясь за соломинки. И что хорошего в кирпиче для утопающего?

Гильденстерн. Чего ты ждешь?
Розенкранц. Чего-то... кого-то... Ничего.

Никто не подошел. Никто нас не окликнул. Тишина была ненарушимой, гнетущей, бесстыдной. Мы сняли наши короны, и мечи, и золотое тряпье и молча двинулись по дороге к Эльсинору.

И вот, как несмышленые дети, приплясывая, в одежде, которую никто не носит, твердя слова, которых никто не говорит, в дурацких париках, клянясь в любви, распевая куплеты, убивая друг друга деревянными мечами, впустую вопя о потерянной вере после пустых клятв отмщенья — и каждый жест, каждая поза растворялись в прозрачном, необитаемом воздухе, — мы разбазаривали свой талант и распинались под пустым небом, и только неразумные птицы внимали нам.

Гильденстерн (с отвращением). Бессмысленно. Ты ни на что не годен. Чего ж ты хочешь?..
Розенкранц (тихо). Хочу быть дома и лежать в постели...

Розенкранц. А каковы времена?
Актер. Никакие.
Розенкранц. Плохие?
Актер. Неважные.

Гильденстерн. Правильно, лучше двигаться.
Розенкранц (с воодушевлением). Точно! (Пауза.) Куда?
Гильденстерн. Вперед.

— Гамлет не в себе. Надо разузнать что с ним. Он в меланхолии. В безумии.
— В чем безумие?
— Меланхоличен, мрачен, приступы угрюмости. В общем, безумие. Он сам с собой разговаривает, что было бы признаком безумия, если бы он говорил глупости, но это далеко не так.
— Кажется, я понял. Тот кто разумно разговаривает сам с собой, не более безумен чем тот, кто несет вздор другим. Или столь же безумен. Разумно бредит.

— Что вы, актеры, вообще знаете о смерти? Мастера дешевой мелодрамы! Нельзя вообще передать смерть. Разве можно ее изобразить?
— Наоборот. У нас это выходит лучше всего. У нас много талантов, и главный из них — талант к умиранию. Мы можем умирать героически, комически, иронически, неожиданно, медленно, отвратительно, очаровательно, а также с грохотом.

Да, наверно был какой-то момент где-то в начале, когда мы могли сказать нет!, но мы его явно упустили.

Можем показать вам кровь, любовь и риторику, можем кровь и любовь без риторики, или кровь и риторику без любви. Единственное, чего не можем, так это любовь и риторику без крови. Без крови никак нельзя, на ней все замешано.

Да нет... но мне, наверно, трудно будет привыкнуть к этому. Целую ночь спать, целый день ничего не видеть... Спокойная жизнь у этих эскимосов.

Бред наш насущный даждь нам днесь.

Что актерам это удается лучше всего. Они должны выдать все, на что их талант способен, и их талант - умирание. Они умирают героически, комически, иронически, медленно, быстро, отвратительно, очаровательно и, наконец, на котурнах. Лично мое амплуа несколько более общее. Я извлекаю из мелодрамы суть, которой там часто и нет; но иногда, несмотря на это, проскальзывает тонкий луч света, который, если под определенным углом, может, так сказать, пронзить покров смертности.

Потому что думаешь о себе в ящике как о живом, не учитывая, что ты уже мертвый... а это ведь не то же самое, правда? То есть ты уже не знаешь, в ящике ты или нет.