Моя профессия: Дон Кихот

"У меня, знаете ли, другой счёт к людям и словам. Для меня "великие" - это Пушкин, Лермонтов, Толстой, Мусоргский. Или учёные - Курчатов, Ландау, Сахаров. Мне в такой "системе координат" жить как-то естественнее".

Послевоенная жизнь была трудной, в бытовом отношении даже тяжелой, но мы, как ни странно, остро ощущали себя счастливыми. Я хорошо помню это безмятежное, беспричинно накатывавшее на меня ощущение счастья. Вдруг, посреди улицы, посреди ничего не значащего разговора, в трамвае, я чувствовал себя совершенно счастливым человеком! Никогда больше в жизни не ощущал я этой полноты счастья.

На самом деле жизнь актера – страшная штука. Жестокая, несправедливая, нервная. Она слишком от многого зависит: от режиссера, от Случая, от стечения обстоятельств, от успеха. От того, насколько этот успех вскружит или не вскружит актеру голову.

А Анна Андреевна Ахматова… Удивительная была женщина! Седая, величественная, немногословная, красивая даже в старости. Такая скупость в движениях, такая загадочная полуулыбка…. Она пришла за кулисы «поблагодарить меня за Альдемаро», и я поцеловал ей руку. Это воспоминание, представьте себе, меня до сих пор волнует

На мое поколение, почти целиком выбитое войной, пришлось много всяких испытаний, несчастий. Но почему-то они нас не испортили. Нас жизнь эта, по сегодняшним меркам и жестокая, и нищая, воспитала не алчными, не жадными, не злыми. Да, все время приходилось бороться за существование, как-то выживать, но мы относились к этому терпимо, терпеливо и были удивительно неприхотливы.

После Сталинградской битвы – видимо, в качестве подарка – мы с моим Тристаном получили особый «победный» паек. Это было целое событие: сыр, колбаска, чай, масло, хлеб. Обескураженные своим нежданным богатством, мы свалили все это на стол в гримерке и долго-долго любовались «натюрмортом». Все, помню, подсчитывали, на сколько этого добра хватит. И не прикасались ни к чему. Радовались вприглядку.

И как бы мы сегодня не относились к Сталину (а относиться надо, мне кажется, так же «сложно» и неоднозначно, как, скажем, к Петру I), но в годы войны одна только мысль, что Сталин в Москве, придавала людям силы, помогала выжить. Что ж поделаешь, если это было так. Значит, не все потеряно, думали люди….

Я люблю свои юбилеи. Не делаю из них культа, но и не упускаю случая, чтобы собрать своих друзей и свою публику. Их еще много. Такие моменты в жизни приятны. Как верно однажды заметил Алеша Баталов, актеры ведь умирают не тогда, когда их уносят на погост. А когда зрители их забывают. Иногда при жизни.

Старость – это когда дети, родившиеся у тебя на глазах, сами становятся родителями. Когда замечаешь морщинки. Не у своего отражения в зеркале, а у женщин, которых любил, у друзей, с которыми «бегал стометровку», у тех детей, которые, казалось, только вчера стали родителями.

Старость – это когда живешь медленно. Хотя чувствуешь, что годы летят быстро. Но движешься медленно не потому, что от быстрого шага сердце начинает колотиться, как птица, а потому, что каждую минуту, каждый день ценишь выше. Стараешься все запомнить.

Почувствовать себя Березовским на старости лет? Не дай бог. Как прошла жизнь, так и прошла. Не вздумайте в старости жалеть о несбывшемся! Как говорит мой «человек из Ламанчи», «Не важно, будешь ли ты победителем или побежденным, каждый должен исполнять свой обет».

Я очень легок на подъем. И любопытен. Может быть, это выглядит как-то по-детски? Но это, извините, не маразм. Это мое убеждение. Каждый человек, особенно творческий, должен сохранять в себе до седых волос что-то от ребенка.
Мне до сих пор все интересно. Конечно, встаешь иногда утром, и все лень. И хочется не вставать, сидеть дома, лежать на диване, и ловишь себя на мысли: «Да пропади все пропадом!» А потом как-то все-таки собираешь себя по частям.

Ну и спорт, конечно, еще один мой давний партнер. Залог моей все еще приличной формы. Полезная вещь. Жизнь для меня – это движение. А самое простое движение – это спорт, подвижный образ жизни.

За те 29 лет, что я играл «Учителя танцев», для спектакля не раз шились новые костюмы. Но для меня – всегда по одной мерке. Я, как мог, «держал себя в струне». Задыхающийся на сцене актер - это жалкое зрелище. А У меня дыхалка и сейчас еще слава богу. Я, знаете ли, не хвастаюсь, но в моем возрасте другие уже рыбку удят и в домино играют, а я все еще выхожу на сцену, и не то чтобы сильно себя превозмогая.

Я очень люблю животных. Они, мне кажется, утешают и гармонизируют человеческую жизнь. Они неразговорчивы, но все понимают. И всегда тебе сочувствуют.