На миг я ощутил уже не страх перед завтрашним днём, а прежде всего ужасную уверенность, что отныне мой путь пойдёт неуклонно под гору и во мрак.

— Помни: когда ты так дрожишь перед кем-то, кто ничего не сделал тебе, этот кто-то задумывается. Это удивляет его, возбуждает его любопытство. Он думает себе: очень уж ты пуглив. И думает дальше: так бывает, только когда чего-то боятся. А боятся не надо. Нет, людей никогда не надо боятся.

Везде совместность, везде скученность, везде отлынивание от судьбы и бегство и тёплую стадность!

По всему городу шумели и, пошатываясь, расходились студенты. Я часто замечал несходство между их смешной весёлостью и моей одинокой жизнью то с чувством своей обделённости, то с иронией.

Что потом? Я снова буду биться, изнывать от тоски, мечтать, жить в одиночестве.

Детство вокруг меня разваливалось.

Он был моим нутром, моей судьбой и моим демоном.

Это была первая трещина в опорах, на которых держалась моя детская жизни и которые каждому человеку, чтобы стать самим собой, нужно разрушить. Такая трещина, такой надлом зарастают, они заживают и забываются, но в самой тайной глубине они продолжают жить и кровоточить.

...моя цель жизни - стать таким же, как мой отец и моя мать, таким же светлым и чистым, таким же уверенным и порядочным, но до этого еще долгий путь, до этого надо отсиживать уроки в школе, быть студентом, сдавать всякие экзамены, и путь этот идет все время мимо другого, темного мира, а то и через него, и вполне возможно, что в нем-то как раз и останешься и утонешь.

Это было чудесно, что существовало и все то другое, все то громкое и яркое, мрачное и жестокое, от чего можно, однако, в один миг укрыться у матери.

Вы со всеми людьми готовы обращаться так же, как обращаетесь с женщинами. С друзьями так не годится, потому они и убегают от вас. Вы эгоист.

Я поддался маленькой, немножко юмористической, немного ехидной прихоти, и из этого вышла судьба.

Чего пожелаешь достаточно сильно, то удается.

Тогда я чувствовал себя погруженным в сверхпрозрачный, хрустальный воздух, в котором грезы и прозябание невозможны, где все чувства обострены и неустанно настороже.

...когда в один из дивных часов ранней творческой радости меня словно обволакивал эфир.

В глубине души я, правда, чувствую немолчный голос совести, неутолимую жажду прозрачного, сладостного, самоупоенного звучания, то возникающего, то затихающего, однако мои дни полны случайностей и диссонансов, и куда бы я ни обратился, в какую бы дверь ни постучался, я никогда не слышу чистого и ясного отзвука.

Не в церковь готов я был теперь вступить, а во что-то совсем другое, в орден мысли и личности, который должен был каким-то образом существовать на земле и представителем или посланцем которого я ощущал своего друга.

Вещи, о которых говорил священник, пребывали где-то далеко от меня, в тихой, святой нереальности, они были, возможно, куда как прекрасны и ценны, но они не задевали за живое, не волновали, а те, другие вещи, обладали как раз той способностью в величайшей мере.