Котлован. Ювенильное море

Мне довольно трудно, — писал товарищ Прушевский, — и я боюсь, что полюблю какую-нибудь одну женщину и женюсь, так как не имею общественного значения.

— Как урод я только приветствую ваше мнение, а помочь не могу, — сказал Жачев. — Вам ведь так и так все равно погибать — у вас же в сердце не лежит ничто, лучше любите что-нибудь маленькое живое и отравливайте себя трудом. Существуйте пока что!

— Ешь, бедная! Из тебя еще неизвестно что будет, а из нас — уже известно.

Пройдя двор, Чиклин возвратился назад и завалил дверь, ведущую к мертвой, битым кирпичом, старыми каменными глыбами и прочим тяжелым веществом. Прушевский не помогал ему и спросил потом:
— Зачем ты стараешься?
— Как зачем? — удивился Чиклин. — Мертвые тоже люди.
— Но ей ничего не нужно.
— Ей нет, но она мне нужна.

Спустившись в убежище женщины, Чиклин наклонился и поцеловал ее вновь.
— Она уже мертвая! — удивился Прушевский.
— Ну и что ж! — сказал Чиклин. — Каждый человек мертвым бывает, если его замучивают. Она ведь тебе нужна не для житья, а для одного воспоминанья.

Прушевский встал и пошел, потому что ему было все равно — лежать или двигаться вперед.

— А что лучше — ледокол «Красин» или Кремль?
— Я этого, маленькая, не знаю: я же — ничто!

Не имея исхода для силы своего ума, Сафронов пускал ее в слова и долго их говорил.

Прушевский оставил барак и отправился бриться в парикмахерскую ночных смен; он любил,чтобы во время тоски его касались чьи-нибудь руки.

Прушевский согласился с тем, потому что он все равно умрет раньше, чем кончится здание.

Чиклин без спуску и промежутка громил ломом плиту самородного камня, не останавливаясь для мысли или настроения, он не знал, для чего ему жить иначе — еще вором станешь или тронешь революцию.

— Пора пошабашить! А то вы уморитесь, умрете, и кто тогда будет людьми?

он боялся пустого домашнего времени, он не знал, как ему жить одному.

лучше я буду думать без работы, все равно весь свет не разроешь до дна.

Профуполномоченный потерял готовность лица и почувствовал свою душу — он всегда ее чувствовал, когда его обижали.

А зачем тебе истина? — спросил другой человек, разомкнув спекшиеся от безмолвия уста. — Только в уме у тебя будет хорошо, а снаружи гадко.

— Мужик-то который день уткнулся и лежит… Баба, говорит, посуй мне пищу в нутро, а то я весь пустой лежу, душа ушла изо всей плоти, улететь боюсь, клади, кричит, какой-нибудь груз на рубашку. Как вечер, так я ему самовар к животу привязываю. Когда ж что-нибудь настанет-то?

Вощев отступил за дверь и скрылся за нею, шепча про себя свою грусть.