Тошнотворная лагерная жизнь даёт языку преференцию особой выразительности.
Лагерный язык - затейлив, картинно живописен, орнаментален и щеголеват. Он близок к звукозаписи ремизовской школы.
Лагерный монолог - увлекательное словесное приключение. Это некая драма с интригующей завязкой, увлекательной кульминацией и бурным финалом. Либо оратория - с многозначительными паузами, внезапными нарастаниями темпа, богатой звуковой нюансировкой и душераздирающими голосовыми фиоритурами.
Лагерный монолог - это законченный театральный спектакль. Это балаган, яркая и, вызывающая и творческая акция.

Я чувствовал себя лучше, нежели можно было предполагать. У меня началось раздвоение личности. Жизнь превратилась в сюжет.

Я хорошо помню, как это случилось. Мое сознание вышло из привычной оболочки. Я начал думать о себе в третьем лице.

Когда меня избивали около Ропчинской лесобиржи, сознание действовало почти невозмутимо:

«Человека избивают сапогами. Он прикрывает ребра и живот. Он пассивен и старается не возбуждать ярость масс… Какие, однако, гнусные физиономии! У этого татарина видны свинцовые пломбы…»

Кругом происходили жуткие вещи. Люди превращались в зверей. Мы теряли человеческий облик — голодные, униженные, измученные страхом.

Мой плотский состав изнемогал. Сознание же обходилось без потрясений.

Видимо, это была защитная реакция. Иначе я бы помер от страха.

Таким образом, есть два нравственных прейскуранта. Две шкалы идейных представлений.

По одной — каторжник является фигурой страдающей, трагической, заслуживающей жалости и восхищения. Охранник — соответственно — монстр, злодей, воплощение жестокости и насилия.

По второй — каторжник является чудовищем, исчадием ада. А полицейский, следовательно, — героем, моралистом, яркой творческой личностью.

Я обнаружил поразительное сходство между лагерем и волей. Между заключенными и надзирателями. Между домушниками-рецидивистами и контролерами производственной зоны. Между зеками-нарядчиками и чинами лагерной администрации.

Мы были очень похожи и даже — взаимозаменяемы. Почти любой заключенный годился на роль охранника. Почти любой надзиратель заслуживал тюрьмы.

Раз Алиханова вызвал капитана Прищепа. Это было в конце декабря.
Капитан протянул ему сигареты в знак того, что разговор будет
неофициальный. Он сказал:

• Приближается Новый год. К сожалению, это неизбежно. Значит, в казарме

• это слишком. Это, как говорится, антимарксистская утопия. Но свою меру

• Скоро Новый год. Устранить или даже отсрочить это буржуазное явление

• Я меру знаю, - сказал Фидель, подтягивал брюки, - кило на рыло, и все