Консуэло. В 2 томах

Как видно, действительные горести недостаточно остры, для пылкого воображения женщин

Оказывается, когда отдаешь себя сцене, то не имеешь права даже плакать.

Говорить и делать, думать и жить — не одно и тоже. В страстных мечтаниях все кажется возможным, но когда действительнсть вдруг предстает перед глазами, мы с ужасом возвращаемся к прежним взглядам.

Пусть глупцам и эгоистам покажется это смешным и безрассудным — я пойду.

Положите руку на свое сердце и спросите его, обитает ли в нем мысль обо мне, наполняет ли его моя любовь, и если оно ответит «да», это «да» будет священной формулой отпущения моих грехов, моего искупления, будет тем чудом, которое даст мне покой, счастье и забвение.

Чего же тебе бояться меня, о утешение моей души?

В своей непорочности она не допускала мысли, что может стать добычей животной страсти безумца.

Сумасшедший! Но ведь сумасшествие - это нечто ужасное, отталкивающее, это наказание божье за тяжкие преступления, а тут человека считают безум-ным из-за того, что он добр!

Разве у тебя нет стремления, парящего выше суетных благ земных? Разве ты не согласишься заглушить в себе голос сердца, чтобы стяжать прекраснейший венец, каким когда-либо был увенчан гений?

- Друг мой! - воскликнула она. — Не брани, не проклинай меня! Лучше поцелуй меня покрепче, чтобы разрумянить мои побелевшие щеки. Пусть твой поцелуй будет жертвенным огнем на устах Исайи и пусть господь не покарает нас за то, что мы усомнились в его помощи!

Зато ночью, когда все смолкает и кроткая луна струит свой беловатый свет на каменные плиты, все эти дома разных эпох, прилепившиеся друг к другу без симметрии и без претензии, с таинственными тенями в углублениях, являют собой картину бесконечно живописного беспорядка, полного безотчетного, при-чудливого изящества.

Ты заблуждаешься, считая, что публика может быть одновременно и беспристрастной и просвещенной. Люди понимающие очень редко бывают добросовестны, а добросовестные так мало смыслят, что малейшее проявление смелости ослепляет и увлекает их.

«Он тоже был толст, но мал ростом и бледен, как все люди лимфатического склада. Созерцательная жизнь не полезна для тяжеловесных славянских натур, и полнота священнослужителя была болезненна».

«У грубых натур все слабости цепляются одна за другую. Изнеженность души и тела осуществление задуманного.»