Вор

В разбитое лестничное окно задувала непогода, и ещё почудилось, будто блеснула там и пропала звезда. И хотя никакой звезды не было, Фирсов её запомнил и как бы в кулаке зажал, ибо и для звезды имелось готовое место в его ещё не написанной повести.

– Так о чём же мы беседовать станем? Вроде бы всё о России-то напрочь отбеседовано!

Казалось, голова Фирсова состояла из одного лба, – такое заключалось в нем упорство

От усталости он сидел как-то комковато, словно брошенный на стул как пришлось.

– Нет, я не жалуюсь: привык и к холоду, и к обиде, и прежде всего – к самому себе. Не жалуюсь, что какая-то там длинная и глупая трава... – он кивнул на единственный тополёк во всём пространстве, охваченном рамой окна, – и в стужу надеется на что-то, ждет весны, а я, человек, закоченел навечно. Видимо, самим существованием вещи оправдываются её назначение и смысл. Ничто, милый друг, не противоречит ныне моему мировоззрению. Я научился понимать весь этот шутовской кругооборот!

– Прекрасен город в снегу... Кстати, это самая большая вещь, которую себе на шею выдумал человек...

– И поразительно: всё я теперь знаю, но не бегу: от себя бежать некуда! – вырвалось у Манюкина со странным смешком. – Бежать надо, когда есть что сохранять. У меня не осталось... – Он показал Фирсову пустую чашку. – Выпито и вылизано-с!

– А-а... – покровительственно и смутясь чего-то протянул Митька. – А я вот парикмахерствую, головы оформляю. И сколько, понимаешь, ни стригу, ни одной правильной не попалось, круглой... все какие-то, чёрт, бутылочные!

– Спит? – с вызывающей дерзостью возвысил голос Митька. – Кто смеет спать, когда я хожу... мотаюсь взад-вперёд по земному шару! Никто не заснёт, пока Дмитрий Векшин не уляжется...

Впервые на памяти Благуши фирсовский герой уходил всесветно посрамлённым, но молчание его одновременно и пугало, потому что, скинутый на ступеньку ниже, человек этот становился ещё опасней...

– Да если он и берёт чужое, так ведь ты лишь по трусости казённого имущества не крадёшь!

Ох, дождёшься ты, Пётр Горбидоныч, что опишут тебя однажды в газетке, какой ты... нехороший человек!

– Признаться, месяц цельный ищу знакомства... давно и полутайным образом наслышан о вас. Уж больно пёстрая молва идёт о Векшине: одни чуть ли не в былинные Кудеяры вас зачислили, с последующим переводом разбойника в монахи, другие же русским Рокамболем величают! А один намедни даже советским Чуркиным на людях вас обозвал...

А культурку-то старую непременно впитает пореволюционная новь; иначе крах. Мы, народ, прямые наследники великих достижений прошлого. Народ существует в целом, в объёме всей своей истории, так что и мы, руками наших дедов, пахали великие её поля. И даже очень. Откуда же начинать, однако: 862 или 1917?

Любая эпоха только разбег к очередной за нею...

Надо отдать ему справедливость, подозрительность его, кажется, происходит от сознания недостатков собственного мышления...

Санька рассказывал, что в дивизии к Векшину относились с той особой, железною любовью, какой бывают связаны бойцы за одно и то же великое и справедливое дело.

Присев на краешек скамьи, секретарь взял солёный огурец со стола и, осмотрев, словно это могло помочь ему в диагнозе, вернул обратно. Затем, стремясь доказать другу недостойность его поведения, он стал говорить ему многие правильные вещи вроде того, что лучше заниматься живописью на досуге, как художник Федотов, чем пить водку.