Важно было то, что этот теннисный матч показывали по центральному телевидению, в прайм-тайм, что его уже не первую неделю анонсировали как «Битву полов» и что вела женщина. Если можно было говорить про какой-то один важнейший момент, под влиянием которого сформировалось поколение девушек, к которому принадлежала Мадлен, который придал драматизма их стремлениям, ясно высветил то, чего они ожидали от жизни и самих себя, то таким моментом стали эти два часа пятнадцать минут, когда вся страна смотрела, как мужчина в белых шортах не мог справиться с женщиной, как она все продолжала его громить, пока он не обессилел и в конце оказался способен лишь на то, чтобы вяло перепрыгнуть через сетку.

— Я вот хочу провести небольшой мысленный эксперимент, — продолжал Леонард. — Допустим, моя мать покончила с собой. А я, допустим, написал про это книгу. С какой стати мне это делать? — Он закрыл глаза и откинул голову. — Вариант первый: может быть, я пытался справиться с горем. Вариант второй: может, хотел нарисовать портрет матери. Чтобы она осталась жить в памяти.
— И ты считаешь, твоя реакция универсальна, — сказал Терстон. — Раз ты откликаешься на смерть родителей определенным образом, то и Хандке обязан делать то же самое.
— Я говорю следующее: если твоя мать покончила с собой, это не литературный троп.

Митчелл с Ларри решили поехать в Индию, посмотрев как-то вечером фильм Сатьяджита Рая. Поначалу они обсуждали это не очень серьезно. Однако с того самого дня, когда их спрашивали о планах на будущее, Митчелл и Ларри отвечали: «В Индию поедем!» Все их друзья реагировали неизменно положительно. Причин не ехать в Индию никто не видел. Большинство говорили, что и сами хотели бы к ним присоединиться. В результате Митчеллу и Ларри, еще не купившим ни билеты на самолет, ни путеводитель, вообще ничего не знавших толком про Индию, начали завидовать, считая их отважными, независимо мыслящими личностями. И в конце концов они решили, что придется ехать.

Пчеловод был человек глубоко искренний и необыкновенно добрый. Если Митчелл, согласно категоризации Уильяма Джеймса, был больная душа, то пчеловод определенно обладал здоровым духом. («Я имею в виду тех, кто в моменты, когда им предлагается быть несчастными, положительно отказываются испытывать данное чувство, словно это нечто недостойное или дурное».) Представлять себе, как пчеловод ухаживает за своими пчелами, растит детей, продолжает страстно любить жену (он часто об этом говорил), качает мед и раздает его повсюду, куда ни посмотри, — это воодушевляло. И эта идеальная жизнь породила потребность вырваться из нее, создать себе настоящие трудности, даже невзгоды, чтобы облегчить страдания других. Митчелл приехал в Калькутту именно для этого — он хотел сблизиться с людьми вроде пчеловода, посмотреть, какие они, и набраться от них хорошего.

Мания была душевным состоянием ничуть не менее опасным, чем депрессия. Правда, поначалу казалось, будто накатила эйфория. Ты становился абсолютно неотразимым, абсолютно очаровательным — все тебя обожали. Ты совершал идиотские поступки с риском для жизни — например, выпрыгивал с четвертого этажа общаги в сугроб. Тратил годовую стипендию за пять дней. Казалось, в голове у тебя происходит бурная вечеринка — вечеринка, во время которой ты, пьяный хозяин, не даешь никому уйти, хватаешь людей за шиворот со словами: «Да ладно тебе. Давай еще по одной!» Когда эти люди неминуемо исчезали, ты шел и находил других, кого угодно, что угодно, лишь бы вечеринка продолжалась. Ты говорил и не мог остановиться. Что бы ты ни сказал, все было гениально. Тебе только что пришла в голову замечательная идея. Поехали в Нью-Йорк! Сегодня вечером! Давайте влезем на крышу Центра искусств, посмотрим восход солнца.