В жизни я встречаю миллионы тел; из этих миллионов могу желать сотни, Но из этих сотен люблю я только одно. Другой, в которого я влюблён, обозначает для меня специфичность моего желания. Этим отбором, столь строгим, что он оставляет лишь единственного, и определяется, как говорят, отличие психоаналитического переноса от переноса любовного: один из них универсален, другой специфичен. Понадобилось немало случайностей, немало удивительных совпадений (и, быть может, немало поисков), чтобы я обнаружил образ, который, один на тысячу, соответствует моему желанию. В этом и заключается великая загадка, к которой мне никогда не подобрать ключа: почему я желаю такого-то? Почему я желаю его так долго и томительно? Желаю ли я его целиком (силуэт, внешность, вид)? Или же только часть этого тела? И, в таком случае, что же в этом любимом теле призвано служить для меня фетишем? Какая часть, быть может — до крайности неуловимая, какая особенность? Манера подстригать ногти, чуть выщербленный зуб, прядь волос, манеры растопыривать пальцы во время разговора, при курении? Во всех этих изгибах тела мне хочется сказать, что они изумительны. "Изумительно" подразумевает: это и есть моё желание в самой его уникальности: "Вот оно! Это именно то (что я люблю)!" И однако, чем больше я ощущаю специфичность своего желания, тем менее могу её назвать; точности выцеливания соответствует колебание имени; особенность моего желания может породить только расплывчато -"неособенное" высказывание. От этого языкового провала остаётся лишь один след: слово "изумительно" (верным переводом "изумительно" было бы латинское ipse: это он, это именно он сам).
Ваша оценка
