Гранатовый браслет. Олеся. Юнкера

О, языческое удельное княжество Москва! Она ест блины горячими, как огонь, ест с маслом, со сметаной, с икрой зернистой, с паюсной, с салфеточной, с ачуевской, с кетовой, с сомовой, с селедками всех сортов, с кильками, шпротами, сардинами, с семушкой и с сижком, с балычком осетровым и с белорыбьим, с тешечкой, и с осетровыми молоками, и с копченой стерлядкою, и со знаменитым снетком из Бела озера. Едят и с простой закладкой и с затейливо комбинированной.

А для легкости прохода в нутро каждый блин поливается разнообразными водками сорока сортов и сорока настоев. Тут и классическая, на смородинных почках, благоухающая садом, и тминная, и полынная, и анисовая, и немецкий доппель-кюммель, и всеисцеляющий зверобой, и зубровка, настойка на березовых почках, и на тополевых, и лимонная, и перцовка, и... всех не перечислишь.

Древние старожилы говорили с прискорбием:
– Эх! Не тот, не тот ныне народ пошел. Жидковаты стали люди, не емкие. Посудите сами: на блинах у Петросеева Оганчиков-купец держал пари с бакалейщиком Трясиловым – кто больше съест блинов. И что же вы думаете? На тридцать втором блине, не сходя с места, богу душу отдал! Да-с, измельчали люди. А в мое молодое время, давно уже этому, купец Коровин с Балчуга свободно по пятидесяти блинов съедал в присест, а запивал непременно лимонной настойкой с рижским бальзамом.

Я действительно не совсем понял ее. Но, если не ошибаюсь, этот
своеобразный фокус состоит в том, что она, идя за мною следом шаг за
шагом, нога в ногу, и неотступно глядя на меня, в то же время старается
подражать каждому, самому малейшему моем движению, так сказать,
отождествляет себя со мною. Пройдя таким образом несколько шагов, она
начинает мысленно воображать на некотором расстоянии впереди меня веревку,
протянутую поперек дороги на аршин от земли. В ту минуту, когда я должен
прикоснуться ногой к этой воображаемой веревке, Олеся вдруг делает
падающее движение, и тогда, по ее словам, самый крепкий человек должен
непременно упасть... Только много времени спустя я вспомнил сбивчивое
объяснение Олеси, когда читал отчет доктора Шарко об опытах, произведенных
им над двумя пациентками Сальпетриера, профессиональными колдуньями,
страдавшими истерией. И я был очень удивлен, узнав, что французские
колдуньи из простонародья прибегали в подобных случаях совершенно к той же
сноровке, какую пускала в ход хорошенькая полесская ведьма.

• О! Я еще много чего умею, - самоуверенно заявила Олеся. - Например, я

• Что это значит?
• Сделаю так, что вам страшно станет. Сидите вы, например, у себя в

• Ну, уж это совсем просто, - усомнился я. - Подойдешь к окну,

• О нет, нет... Я буду в лесу в это время, никуда из хаты не выйду...

• Что такое Петербург? Местечко?
• Нет, это не местечко; это самый большой русский город.
• Самый большой? Самый, самый, что ни на есть? И больше его нету? -

• Ну да... Там все главное начальство живет... господа большие... Дома

• Уж, конечно, гораздо больше нашей Степани? - уверенно спросила Олеся.
• О да... немножко побольше... так, раз в пятьсот. Там такие есть дома,

• Ах, боже мой! Какие же это дома? - почти в испуге спросила Олеся.

• Ужасные дома. В пять, в шесть, а то и семь этажей. Видишь вот ту
• Самую большую? Вижу.
• Так вот такие высокие дома. И сверху донизу набиты людьми. Живут эти

• Ну, уж я б ни за что не променяла своего леса на ваш город, - сказала

• Ну, а если твой муж будет из города? - спросил я с легкой улыбкой.

• Вот еще! - сказала она с пренебрежением. - Никакого мне мужа не надо.
• Это ты теперь только так говоришь, Олеся. Почти все девушки то же